Яблочный Спас

Был у нас в СМУ местном такой шофер – Лёвка. Как его по батюшке кличут, никто и не помнил точно – Лёвка да Лёвка. В бухгалтерии знали. Ну так бухгалтерия, что земная, что небесная, всё знать по должности обязана. А нам ни к чему.
Парень он был неплохой. Врагов не заводил, друзей множил, с нами в темноте разминуться успевал. Разменяв тридцатник, женился, да неплохо. Может бы и детей они завели, да вот…
Лёвка парень не городской. Из деревни, что аж за триста вёрст, затерялась среди просторов державы, да и в родной области тоже не всякий место это упомнить мог. Хотя, с другой стороны, вроде бы как районный центр и посёлок городского типа, магистраль в трёх часах ходьбы, да железка в пятидесяти километрах. Может, и остался бы Лёвка там на всю жизнь, шоферить, но зацепило его судьбой в августе попасть в облцентр. Август – это ведь для некоторых такой месяц, когда шестерёнки в часах с кукушками верещат, судьбы человеческие друг с другом зубьями зацепляют. Сколько народу разжевало и выплюнуло, тому каждое лето счёта нет. Круть, верть – и нет человека.
В облцентр Лёвка приехал не просто так, а по делу, начальника на собрание возил. Начальник – в обком, а Лёвка – в шофёрскую столовую. Пообедав, чем пришлось, пошёл он со знакомыми шоферами пиво пить, в ларёк. Тут и началось.

…Лёвка успел уже отовариться двумя бутылками “Жигулёвского” и ожидал ВасьВасича и Фёдора, которые по причине окончания смены укладывали в обьёмистую сумку уже второй десяток призывно побулькивающей стеклотары. Самому Лёвке было нельзя, но он решил рискнуть и пропустить парочку. А чтобы начальник не унюхал, придётся потом тщательно разжевать пару жвачек. Не впервой.
ВасьВасич неторопливо рассчитался и, загадочно улыбнувшись продавщице, кивнул Лёвке – “Пошли отседова. В парк.” Фёдор угрюмо вскинул сумку с пивом на левом плече. Недавно от него ушла жена, поэтому он был неразговорчив и невесть откуда заимел тенденцию при разговоре нехорошо поглядывать на правое ухо собеседника. Самым говорливым из всей компании был Лёвка, который и насыщал тишину пустынного парка рассказом о своих похождениях на шофёрских курсах. ВасьВасич методично поглощал пиво, не забывая заинтересованно похмыкивать в нужных местах. Фёдор не отставал от ВасьВасича в литраболе и щёки его уже сияли здоровым алкогольным румянцем.
Лёвка также первым заметил двух мускулистых мужиков, приближающихся по аллее. Точнее, даже не заметил, а услышал. Один из парочки нёс в руке переносной радиоприёмник “Юность-202″, из которого лились знакомые с детства звуки “Лебединого озера”. Та-та-та-там та-да-дам-там-там…

- Дружинники, что-ли, валят? – досадливо тряхнул головой ВасьВасич. По своим габаритам, а также благодаря недюжинной силе, которую он редко демонстрировал, но о которой тем не менее ходили легенды, он представлял собой реальную опасность для любого народного дружинника, решившего, на свою беду, прекратить процесс распития спиртных напитков в неположенном месте.

- Да вроде не похожи… – протянул вполголоса Фёдор, аккуратно отправляя допитую до дна бутылку в авоську.
Мужики тем временем приблизились. Первый, блондин средних лет, державший приёмник, вид имел одновременно обалделый и воодушевлённый. Одет он был в обычный летний наряд того времени – белая рубашка с короткими рукавами да аккуратно отутюженные серые брюки. Второй, крепкий брюнет с седыми прядями у висков, по возрасту примерно переваливал за сороковник. Одет он был в чёрную кожу. И не жарко ж ему – подумал Лёвка. Вид у брюнета имел не менее обалделый, но в сторону пессимизма, доходящего до депрессии.

- Слышали? – деловито поинтересовался блондин, демонстрируя радиоприёмник.
- Это что, музыку чтоль? – Обстоятельно переспросил ВасьВасич. – Так этот балет каждый квартал по два раза показывают.
Блондин досадливо поморщился.
- Вот эту вот хрень – он помахал радиоприёмником – сейчас гонят и по телевизору тоже. Не в ней дело… О, щас! – и он выкрутил громкость до отказа. Заговорил торжественный голос диктора:
- Соотечественники! Граждане Советского Союза! В тяжкий, критический для судеб Отечества и наших народов час обращаемся мы к вам! Над нашей великой Родиной нависла смертельная опасность!

- Во бля! – восхищённо выматерился Федор и почему-то повеселел. Диктор продолжал вещать:
- …политика реформ, задуманная как средство динамичного развития страны к демократизации общественной жизни, в силу ряда причин зашла в тупик. На смену первоначальному энтузиазму и надеждам пришли безверие, апатия и отчаяние. Власть на всех уровнях потеряла доверие населения. Политиканство вытеснило из общественной жизни заботу о судьбе Отечества и гражданина. Насаждается злобное глумление над всеми нститутами государства. Страна, по существу…
Обращение было внимательно выслушано всеми до конца. Никто не проронил ни единого слова, хотя блондинистый парень то и дело испытующе поглядывал на мужиков, словно ждал некоего моментального порыва или сердечного отклика на услышанное. Но обращение отзвучало без эксцессов и опять начали транслировать “Лебединое Озеро”.
Первым озвучил ситуацию, как ни странно, Федор.

- Крыздец. – мрачно констатировал он и зачем-то с силой растёр ладонями без того красные щёки. Вась Васич согласно кивнул и достал из авоськи ещё пива.
- Мужики, вы чего? – опешил блондин. – Вы разве не понимаете, что творится? Это же военный переворот!
- Тебя как звать? – флегматично спросил Вась Васич, ловко смахнув ключом пробку с “жигулей”.
- Петр. – ответил блондин. – Да разве в этом дело? Страна ведь гибнет!
- Точно! – с энтузиазмом подхватил Лёвка, чувствуя, как его подхватывает и несет горячая волна пивной солидарности. – Надо иттить, мужики!
- Куда иттить, еттить мать твою? – скептически откликнулся Вась Васич.
- А вот куда! – блондин воодушевленно встряхнул радиоприемником, из которого уже неслось что-то совершенно противоположное :
Мы считали и считаем, что такие силовые методы неприемлемы. Они дискредитируют СССР перед всем миром, подрывают наш престиж в мировом сообществе, возвращают нас к эпохе холодной войны и изоляции Советского Союза от мирового сообщества. Все это заставляет нас объявить незаконным пришедший к власти так называемый комитет…

- Верно! – загорелся Лёвка, опорожнив очередную бутылку. – На баррикады, еттить! Как Гаврош! Неча тут!
Брюнет, до того не вступавший в дискуссию, одобрительно кивнул и подал Лёвке руку.

- Степаныч.
- Левон. – гордо ответил Лёвка, пожимая жёсткую ладонь блюнета.
- Будем знакомы. – подытожил Степаныч и ухмыльнулся кривоватой улыбкой.
Остаток дня Лёвка запомнил кусками – суматошную беготню туда и сюда, толпу демонстрантов, митингующую на площади, испуганного до синеватой бледности начальника. Лишь “Лебединое Озеро” было неизменным, отстукивая тактами секунды нового времени. Солнце, тем не менее, всё еще неслось сквозь мировой эфир по старому календарю, не собираясь меняться во имя людских прихотей. Подходил к концу праздник Преображения, он же – яблочный Спас.

Возбранный Воеводо и Царю славы, Тебе небеси и земли Создателя,
зрящи на горе Фаворстей преобразившася со славою,
вся тварь удивися, небес вострепеташа, и вси земнороднии возрадовашася,
мы же недостойнии Твоему нас ради Преображению
благодарственно поклонение приносяще,
с Петром от души вопием Ти: Иисусе, Превечный Боже,
добро нам всегда быти под кровом благодати Твоея.

Акафист Преображению Господню
Кондак первый

Вечер никак не наступал, хотя его уже заждались все – и взмыленные чиновники и запыхавшийся простой люд на улицах и затаившиеся у кухонных радиоточек обыватели. А потом вдруг без всякого предупреждения упали глубокие сумерки. Левка, блондин Петр и патриот, откликавшийся на имя Степаныч, каким-то непостижимым образом оказались всё на том же месте в ЦПКиО, естественным путём завершив круг буйных дневных дел приземлением задниц на старой, видавшей еще Сталина скамейке. Дошли, правда, не все.

Вась Васич, как самый консервативный, откололся от патриотов еще в начале, наотрез отказавшись ломать свой график ради любви к родине. Здоровый патриотизм Фёдора мало-помалу перерос в буйное братание с первыми встречными и совместное поглощение спиртных напитков, перемежаемое тостами за свободу и демократию. К шестому часу Фёдор был в невменяемом виде уложен спать на одной из “демократических” квартир. Хозяева, тоже успевшие обильно порадеть за демократию, не возражали.

Степаныч же загадочно исчез в самом начале их похождений, а откуда потом взялся опять, Лёвка толком не помнил. Вот вроде не было человека – и вот он уже тут, сияет кривоватой ухмылочкой да разминает очередную “Астру”. Смолил Степаныч, не переставая, но при этом не кашлял. Водка на него тоже слабо действовала, как, впрочем, и на Петра.

Затянувшись, он вдруг спросил Лёвку: – Ну как она тебе, демократия?

Лёвка не знал, что ответить. Пётр немедленно вмешался в разговор: – Погоди, Степаныч, не дави на человека. – и встрял со своим собственным вопросом.

- Левон, вот если бы тебя – да на место президента поставили – что бы ты сотворил?

Уже порядочно поддатый Лёвка, не сомневаясь ни секунды, выдал: – Дык ведь ясно всё. Врагов демократии – к ногтю бы, и зарплаты чтобы платили вовремя. А сухой закон отменить насовсем.

Приёмник в руке у Петра вдруг проснулся и заиграл какую-то классическую музыку. Пётр сокрушённо покачал головой и привернул ручку громкости до минимума. Степаныч выбрал этот момент, чтобы повторить свой вопрос.

- Нет, Пётр, не перебивай. Ну так что, Лёвка, ответь, как тебе сегодняшняя, к примеру, демократия?

Лёвка с лёгким раздражением ответил: – Как, как? У нас, как обычно: хотели, как лучше, а получится, как всегда. Жопой чую.

- Ну и стоит ли тогда врагов демократии – к ногтю? – Участливо осведомился Степаныч, докурив между делом сигарету до середины.
- Да ты смеешься, что-ли? – начал закипать Лёвка. – У меня вон мать до сих пор Брежнева добрым словом поминает, и что её – к ногтю?

- Ага, то есть таки не к ногтю? Или – не всех? – хихикнул Степаныч.

- Запутал ты меня. – признался Лёвка. – Тех, кто виноват – к ногтю.

- А судьи кто? – процитировал Степаныч, пуская дым из ноздрей.

- Дык… – и тут Левон вдруг осознал, что его самого, фигурально выражаясь, припёрли к ногтю. – Ну, выберем судей, по справедливости. – ляпнул он первое, чтобы пришло в голову, чтобы хоть не молчать под лиходейский хохот Степаныча.

Пётр укоризненно качал головой, и не было понятно, кого он укоряет – то ли Степаныча за подрывы основ, то ли Лёвку за молодую глупость. Степаныч же, отсмеявшись, разъяснил:

- Так выбирали же уже. Не первый год, поди, выбирают. Да что там год – не первый век уже. И как, лучше жить стало?

- Стало быть, не тех выбирают. – огрызнулся Левон.

- Как так – не тех? Это ж воля народа, как ей быть неправой. – издевался Степаныч. Левка не знал, что ответить.

К этому времени компания незаметно добралась до места, где Лёвка оставил казённый автомобиль. Пётр, видно, решил помочь Левке и тихо возразил Степанычу:

- Они получают тех правителей, которые выражают волю большинства.
- А, не утерпел. – констатировал Степаныч, аккуратно расплющив подошвой докуренную до пальцев “Астру”. – Это раньше они выражали волю большинства, когда телевизора не было. А теперь как – большинство смотрит в телевизор и делают, что ему скажут. А кто из телевизора говорит, знаете? Кто вот этот диктор, что эту муть по радио вещал? Кто приказал телевизору “Лебединое Озеро” показывать?

Радиоприёмник возмущённо хрипнул и оттуда донеслось “…ароды России становятся хозяевами своей судьбы. Существенно ограничены бесконтрольные права неконституционных органов, включая партийные. Руководство России заняло решительную позицию по Союзному договору, стремясь к единству Советского Союза, единству…”
Пётр легонько стукнул приёмник по динамику и тот опять заткнулся. Лёвка зачарованно смотрел на Степаныча, ожидая продолжения, но первым нарушил молчание таки Петр.

- Это всё слишком просто, чтобы быть правдой. И, кстати говоря, правдой не является.
- Вот что, Левон. – сказал Степаныч, не обращая внимания на реплику Петра. – я считаю, что человек ты умный, только немного необразованный. Хочешь ко мне пойти работать? У нас как раз шоферов не хватает. Зарплата будет, премии не маленькие. А я тебя настропалю чуток по поводу того, кто кого выбирает и в телевизор садит, на всю страну вещать.
Лёвка обдумал предложение Степаныча. По всему выходило, что нужно соглашаться. Возить толстого начальника ему уже поднадоело.
- Ну, давай. – решительно сказал он. – Посмотрим, что у тебя там за работа.
- По рукам. – улыбнулся Степаныч и протянул широкую ладонь с неожиданно обнаружившимся фигуристым кольцом, надетым печаткой внутрь. Замявшись на секунду, Левон завершил рукопожатие и почувствовал лёгкий укол. Увидев недоумение Лёвки, Степаныч тут же отдёрнул руку. – Ах ты чорт. – ругнулся он, достал из нагрудного кармана рубахи какую-то смятую исписанную бумажку и смачно вытер кольцо о край, оставив красную полосу. Тут же, без паузы, он выудил з кармана штанов плоскую фляжку и, откупорив, протянул Лёвке.

- На – спиртом залей.
- Это ещё что за ерунда? – недовольно переспросил Левон.
- Это я давеча кольцо, слушай, поцарапал. Заусенец поставил недетский, – объяснил Степаныч, поспешно засовывая бумагу обратно в карман. – Ну, а подшабрить как-то некогда было, ну и носил себе. – он безотлагательно сдёрнул кольцо с пальца, повертел его в руках и отправил опять-таки в карман.

- Ну ничего. До свадьбы заживёт. – хмыкнул он. – Ты спирта-то глотни, что он зря выветриваться будет.

Лёвка послушно глотнул спирта. Огненный комок пронёсся по глотке до самой середки – и вдруг стало как-то понятно и легко на душе. Мир отделился от Левки прозрачной стеной, тихой и непробиваемой. За стеной сражались не на жизнь а на смерть Петр и Степаныч. Петр все лез Степанычу в карман, пытаясь вырвать оттуда ту самую измятую бумажку с кровавой полосой, но все время терпел неудачу. Бумажка, извиваясь, словно живая, выскальзывала из пальцев Петра и залезала обратно в карман, да и Степаныч не сидел на месте, а мастерски бил в это время Петру в поддыхало. Радиоприемник Петр при этом зачем-то держал в левой руке. Наконец машинка вырвалась из его пальцев, ударилась об асфальт и разлетелась на тысячи сургучных осколков, которые кричали и плакали маленькими черными ртами. Лёвка засмеялся – вот смешные, чего это они? А затем пришла очередная сладкая волна и мир померк окончательно.

Видя, яко ученицы Твои, Человеколюбче Господи, непросвещенни еще суще, не разумеют, яко подобает Тебе идти во Иерусалим и тамо много пострадати и убиену быти, Ты оттоле начал еси сказовати им, яко вся сия належит Тебе волею претерпети нашего ради спасения. Обаче тии не возмогоша еще мыслити, яже суть Божия, но яже суть человеческая, сего ради по днех шестих поял еси Петра, Иакова и Иоанна и возвел еси я на гору Фаворскую показати им прежде Креста Божественную Славу Твою, да и во время страданий Твоих разумно воспоют Тебе: Аллилуиа.

Акафист Преображению Господню
Кондак второй

Колька Обыскалов, рубаха-парень восемнадцати лет, временно работающий перед осенним призывом, шел покупать пиво в ларьке на главной улице села. Ларек был обит жестью и крашен красным суриком несколько лет назад и шляпки гвоздей уже успели пустить кровавые стигмы вниз, к земле. Наклонившись к окошечку, он привычно протарабанил: – Галя, два “Козла”! и жмакнул на пластиковую тарелку горсть бумажных рублей и мелочи.

Из окошечка многозначительно прокашлялись хорошо поставленным баритоном. Удивленный Колька ляпнул “А где Галька?” и наклонился пониже. Крепкий мужик в ларьке спокойно ответил: – Взяла больничный на сегодня твоя Галька, Николай. А тебе, Колька, передаёт твой давний знакомый Левон.Что, побледнел? Ты не парься, а слушай. Во-первых, помни, что поминать его не нужно, он и сам кого хочешь помянет. А лучше вместо этого сходи на то место, где вы тогда вместе бухали, да выпей там красненького – тогда Левон тебе благодарен будет. А на Яблочного Спаса непременно сходи в церковь, уж очень благостно там поют… Во-вторых, на подначки не ведись и сам Левона не ищи. А жене его и вовсе ничего не говори. Пусть цветы на пустую могилку носит. Так ему спокойнее.
В-третьих, запомни дату : октябрь девяносто третьего. Сам в этот месяц дома сиди и друзей на улицу одних не пускай.
Не спрашивай. Если вдруг доведётся тебе увидеть Левона, то ты тогда и сам всё поймёшь. А если не увидишь – то, значит, и не нужно тебе это. А теперь давай, шуруй отсюда. Да не бледней, больше не встретимся, будь спок. Разве что ты сам меня найдешь…

Кузнецу актуально?

http://samlib.ru/m/malxgin_s_r/prov_nogi.shtml

(Текст ниже – плод моей фантазии, города вымышленные, люди тоже. Извините, если кого обидел. Также приму апокаляпный заказ на любой приличный город России, кроме Москвы)

Как-то в Томске накрылся Томск-7. Мужики как узнали, ахнули – Что, опять?! Поднялись всем скопом и ушли в Ново-Архангельский скит. А там в лесу лепота, дичь, ягоды, грибы, а в грибах – ни одного червячка. Город стоит пустой, только мэр с губернатором улицы подметают в епитимию. А тут приезжает полпред президента из Москвы, на попутке. Мэр с губернатором кинулись ему в ноги – Не губи, батюшка, забирай нас отсюда, пока с голоду не загнулись. Тот их поднял, отряхнул, рассмотрел, видит – хуя на голове нет. Ладно, говорит, заберу. Стали на дороге голосовать, а ни одной попутки обратно в Москву не идёт.

* * *

Как-то в Омске накрылся “Нефтеоргсинтез”. Да так хорошо накрылся, что рельсы на сто километров в обе стороны нагрелись до красного каления. Через недельку, когда рельсы чуток остыли, прикатил полпред президента из Москвы, на дрезине. Смотрит – а у мужиков у всех на лбах хуй. Полпред удивился очень, спрашивает – Мужики, а что это у вас на лобешниках хуй болтается? А те ему – Ты не путай, хуй – он в штанах, а на головах у нас третья нога приспособлена, чтоб удобнее было по городу передвигаться. Смотрит полпред – и действительно, без ноги на голове уж и не пройти никак по городу. И у самого на лбу что-то зашевелилось.

* * *

Как-то в Красноярске упали Столбы. Тыщи лет стояли, а в один день упали. По такому поводу даже прилетел полпред президента из Москвы. Посмотрел – так и есть, город есть – Столбов нет. Подумал и написал директиву: пока Столбы обратно не поднимете, город считать деревней. Все аж ахнули, а тот прыг на дельтаплан и улетел, лишь пальчиком погрозил на прощание. Так и живет п.г.т. Красноярск, до сих пор Столбы поднимают.

* * *

Как-то в Новосибирске снесло плотину на ОбьГЭС. Прилетает полпред президента из Москвы на вертолете, а там такой большой аквариум и в нем мужики новосибирские живых осетров руками ловят. А где Обское море было, там все, вестимо, повсплывало обратно и пляж “Неоком” закрылся из-за недостатка клиентуры. Полпред президента из Москвы аж задохнулся: А где электронная Сибирь, силиконовая тайга и техноинкубаторы? А те показывают ему в самое глубокое место аквариума, где камыш из воды торчит. Присмотрелся полпред – а то не камыш, но студенты-программисты из НГУ ведра на головы приспособили, чтобы дышать подручнее стало – и оффшорят на какую-то канадскую фирму вовсю. Полпред им пальчиком грозит, чтобы те российский мозг не сплавляли за рубеж, да разве ж их из-под воды достанешь?

* * *

Как-то в Соликамске нашли разрыв-траву. Вертухаи на зонах только и успели, что позвонить полпреду президента из Москвы. Тот струсил, взял с собой отряд ОМОНа из Башкирии и пошли. Входят в город, полпред президента из Москвы впереди на белом коне. Смотрят, а наказывать-то и некого. Магазины открыты, окна целы, соль добывается, детишки в школы ходят. Пришли на зоны посмотреть, а те пусты – шаром покати. Ни вертухаев, ни зэков. Стал полпред президента из Москвы пытать мэра и горсовет, где все люди – а те не сознаются. Мэр лишь плачет и на сейф свой кивает, а на сейфе все замки повырваны, ни копеечки не утаишь. Собрался полпред президента из Москвы обратно ехать, доклад Самому делать. И только вышли из города, как у полпреда на “дипломате” все замки слетели и деньги от мэра с горсоветом все в грязь вылетели. Как увидели это ОМОН-овцы из Башкирии, так сразу и ринулись полпреда пинать. Пинают и приговаривают: – Не носи разрыв-траву в Москву, не носи!

Мы помаленьку жили, откуда чему взяться-то. Мы. Громкое местоимение. Сейчас им разве что депутатики прикрываются, да счастливые семьянины с семьяшками. А когда-то мы писали, мы писали, мы говорили и читали, да читали не абы что, а газету “Правда”. Фамилии стерлись, да и какие могут быть фамилии в памяти народной? Одни клички. Чубайс, например, не к ночи будь помянут, демон рыжеволосый. Капитализьм пришел, а за ним якалы. Я да я, головка от ковыля. А что делать тем, которые в одном числе себя и не мыслят вовсе, к добру или к худу?

Жил у нас в селе один мужик, Володькой звали, а по-улишному никак. По-улишному-то у нас в селах сроду никого не кликали, это на Поволжье все да на Кубани. А у нас кого там, если есть у тебя фамилия, ей и зовись. Прозвище еще заработать надо, а заработок этот тяжкий. Одни алкаши легко туда, легко обратно, да кому нужно прозвище – Вовка-алканавт? Еще сударит кто, так тому иногда имечко вовсе нелестное выпадет, а то и вилами могут поспособствовать. Володька говорил, со стога упал да накололся, а что жена ему сказала, то между ними осталось.

На войну его, Володьку, не брали, нога у него после вил была сильно хромая. А как мужики обратно стали возвращаться, тот не знал, куда глаза девать. А куда их девать-то, коли тех мужиков со всей деревни вернулось двое? Володька, он к тому времени в председатели колхоза выбился. Сударил, а что ж. Баб-то полная деревня была, и девок на выданье, когда похоронки стали приходить. Парнишки молодые еще были, да и тех позабирали. К Володьке разнарядку прислали, ему куда деваться? Ездил на ходке, говорил – забираем в город на ФЗО, уж тринадцать лет. Сталин, мол, приказал готовить рабочую смену на заводы. Бабы – в рёв. До заводов не дошло, возили те парнишки зерно от колхоза на элеватор, быки возы везли, а парнишки быков цоб-цобе. И то дело, негоже ведь тринадцатилеток в заводскую работу отдавать. Чай, не при царе. А Володькиному сыну девятнадцать было, того сразу призвали, еще в июле.

В сорок втором Петр Сазонов пришел, с простреленным боком и контузией. Бабы все сбежались, давай голосить – моего не видал, а моего? Главное, живой пришел, что уж. Пришел к Володьке, говорит – работу давай. И смотрит, прищурясь. Ну, Володька отправил его на МТС начальствовать. Тот ремонтником был в танковых частях. Петр МТС хорошо управлял, трактор ломался редко. А на следующую весну пришла бумага Володьке – сын ваш, Александр Владимирович, числится без вести пропавшим в ходе ожесточенных боев.

Как война закончилась, пришел Василий Крюков, его демобилизовали из Венгрии. Василий веселый был мужик, шебутной. После победы все брали, кто что мог. Генералы добро вагонами возили. А Василий нашел шляпную мастерскую и набил полный сидор шляп. Так со шляпами и пришел. Потом свез в город, продал и на эти деньги семью одел, обул. Так и жили, три мужика на всю деревню, пока не сменилась политика на местах и не прислали в колхоз нового председателя. Укрупнять, сказали, будем хозяйство. Тот Володьку поставил бухгалтером, а с Петром организовал ячейку партии сам-друг.

Тут совсем занемог Володька, что к чему. Фронтовики – те твердые, ничто их не брало. Василий по лесозаготовке работал, а Петр начальствовал. Володька в правлении работал бухгалтером, вечерами всё с женой дома сидели, на гулянки не ходили. А в августе сорок шестого прибежала Володькина жена к Петру, упала в ноги. Плачет – мол, сын умер, а по-собачьи хоронить не можем, не по-людски это. Оказалось, сын-то Володькин сбежал с фронта и четыре года на чердаке у них жил. Долго жил. А деваться некуда, одному против всех никак. Володьку потом посадили за укрывательство дезертира.
Я да я… всё сейчас через “я”. А раньше было “мы”. Громкое местоимение.

Мужик один жил в Большеречье. Жена-учителка, дочь, квартира по ипотеке. Мы у него в чулане обитали, с безденежья и по общему положению нашему. Мужчина был видный, с мускулатурой. Рожа красная, стрижен под “ноль”, пиджак выходной в плечах трещит, слесарь-монтажник потому что. А звали его Ульян Петрович.

Пришел он как-то домой, сел на диван, включил телевизор. Дикторша грудью трясет, про вздымающийся ВВП рассказывает, а Ульяну ни к чему ВВП, да и не слышит он дикторшу. Думу думает Ульян. Думу простую, да невеселую – отправили Ульяна на заводе в отпуск неоплачиваемый. Жена в школе, дочь на продленке – некому Ульяна от тоски спасти, кроме нас. День сидит Ульян, второй, и третий, телефон согревает, слова вежливые в него складывает. Да видно, не нужны никому слесари-монтажники, не звонит никто в ответ. На седьмой день от тоски уж и в коридоре не пройти было.

Выползли мы тогда из чулана. Смотрим, в коридоре обои новенькие, бежевые, в прошлом годе клеили – а уж посерели. Ну, мы разгребли тоску чуток, заползли Ульяну за ухо и говорим-шепчем:
- Ульяша, вольно ж тебе тоску копить.

- А что ж делать-то еще? – шепчет в ответ Ульян. – Нет у меня такой силы, чтобы тоску разогнать. Был бы я один, гулеванить бы начал аль народ на бунт подбивать. А так – жена кой-чего получает, дочка в школе… вроде живем ведь. Грех жаловаться, у иных и того нет.

- Глупый ты, Ульян. – мы ему в оба уха. – До седых волос нажил, а ума в голове не прибавил. Нынче такое время, Ульян – что ни делай, все к худшему. Хочешь сдохнуть тихо – сдохни, но тогда не нагоняй уж тоску. Вон, Колька двумя этажами выше ноги потерял – так тихо-мирно влез в петлю на кухоньке, оставил жену и четырех спиногрызов горе горевать.

Вздохнул Ульян, выключил телевизор, ушел на кухню ужинать. А мы – за ним. На холодильнике устроились, шепчем:
- Еще гулеванить можно, да. Петька из соседнего подъезда уже все прогулеванил – и жену, и детей, и квартиру свою.
- Как квартиру? – ошалел Ульян.
- А вот так. Продал за десять ящиков водки. Он бы рад и ноги продать, да кто ж у такого пьяницы ноги-то купит?

Сидит, плачет Ульян. “Ванька-мокрый” да алой на окошке стоят, подмигивают. Ванька, как и положено, мокрый, а алой колючий. Обнялись мы с алоем да подтянули: “Врагу не сдае-о-отся отва-ажный Варяг, поща-ады никто-то не жала-ает!”. Обиделся Ульян на подначку, куртку с вешалки ухватил, да бежать из дому. А мы за хлястик оторванный ухватились, да в карман влезли. Нам-то что: сидим да шепчем:

- А бунты бунтовать – это мы запросто, чего там. Давеча помнишь, в Благовещенске, народ на елочку собрался? Говорят, вроде никого не убили. А где тот народ? Добился чего-нибудь? Где их ноги?

Встал Ульян как вкопанный посреди улицы, люди об него бьются, матерят. А он стоит, шепчет:
- Чего ж делать-то мне тогда?

- В церкву сходи, помолись. Оно и легче станет.

Пошел Ульян в церковь. Купил на последние деньги свечу, поставил. Пал на колени, молиться начал.

Итак, кто желает быть без печали в мыслях своих? Без оскорблений ум не может пребыть в смирении, а без смиренномудрия не может чисто заняться молитвою к Богу. Сперва человек мыслями своими удаляется от должного попечения, а после сего приближается к нему дух гордыни. Когда же человек пребывает в гордости, тогда удаляется от него промыслительный Ангел, который близ него и возбуждает в нем попечение о праведности. И когда человек оскорбит сего Ангела и он удалится, тогда приближается к человеку чуждый (т. е. бес), и с того времени нет уже у него никакого попечения о праведности.

Долго молился Ульян. Свеча до половины догореть успела. Вышел из храма, а на паперти к нему старушка кинулась ветхая, в старую шаль укутанная. Пала перед ним на колени, ноги целует: – Святой, святой! Ножки твои дай поцелую, ножки…

Принялся Ульян бабку поднимать да совестить – что ж ты, бабушка, не видишь? Никакой я не святой, даже бог мне не помог. А та все не унимается. Вынул тогда Ульян свой кошелек пустой, отдал ей, да бежать, покуда богомольцы не побили.

Прибежал домой, а там мы на диване сидим, дикторшу смотрим. От той уже только ноги показывают, лица не видно.

- Что, Ульян, сходил в церковь?
- Сходил. – говорит. – Иконку купил, в красный угол поставлю. Николаю Чудотворцу молиться надо, говорят.
А в глазах тоска плещется. Ну, нам дела нет, мы сидим, опять дикторшу смотрим.
- Что ж, какому святому когда молиться – наука полезная и в жизни часто пригождается. Вино пьют кислое, а при нужде едят соленое и Николаю Чудотворцу молятся.

Тут Ульян аж почернел лицом весь.
- Ах вы, ироды, черти подколодные! Доколе ж вы мне душу смущать-то будете?! – да на нас с иконой наперевес. Хвать – а диван-то пуст. Только в ухо ему голоса шепчут:

- Глупый ты, Ульян. Еще к экстрасенсу сходи, тот-то поболе возьмет, ста рублями за иконку не отделаешься.

Скрипнул он зубами, но иконку не бросил. Как обещал, повесил в красный угол.

Тут приходит с работы жена, приносит свежий журнал “Сторожевая Башня”. Говорит, на работе всунули. Стал Ульян с горя читать этот журнал. Видит, одни христиане других ругают. Говорят, они самые истинные а все другие – не очень.

Когда они (ученики) говорили о сем, сам Иисус стал посреди их и сказал им: мир вам. Они, смутившись и испугавшись, подумали, что видят духа; но Он сказал им: что смущаетесь, и для чего такие мысли входят в сердца ваши? Посмотрите на руки Мои; это Я Сам; осяжите Меня и рассмотрите; ибо дух плоти и костей не имеет, как видите у меня. И, сказав это, показал руки и ноги.

Бросил Ульян журнал в мусорку, стали вместе с женой ужин готовить. Дочь с продленки пришла, села уроки делать. Потом все поужинали да спать легли.

Подглядываем мы в Ульянов сон, а ему Иисус снится. Так и так, говорит: ты, Ульян, тоскуешь не от бесов, а от того, что гордишься сильно. Гордыню свою надо давить. Ударят тебя по левой щеке – подставь правую. Это ж просто. Хочешь, покажу?
Ульян, знамо дело, хочет. Ну Иисус ему и говорит: – ну тогда врежь мне правой. Да не бойся, я ж Иисус, еще и не такое со мной бывало.
Размахнулся Ульян, да приложил Иисуса по сусалам. У того кровь течет, а он хохочет и говорит – а теперь левой.
Врезал Ульян и левой. Иисус, понятно, весь в кровище уже, нос сломан, а глаза горят.
-Теперь я тебе, Ульян, приложу. Глядишь, у тебя в голове мозги на свое место встанут.

И приложил Иисус Ульяну, да так, что тот с кровати свалился. Жену, конечно, разбудил. Та свет зажгла, а у мужа хоро-ошая блямба на скуле, аж до кости. Ты как же это так? – жена ему. А он скулу потрогал, улыбнулся странно и шепчет как бы про себя: – Ноги. Ноги, говорит, целовать…

С той поры изменился Ульян. В церковь ходит каждое воскресенье, сам крестился, дочку крестил. Работу по специальности, правда, так и не нашел, пошел в грузчики, в продуктовый. Пришлось продать квартиру, переехать в однокомнатную. Синяки тоже часто с работы приносят. То нос разобьет, то губу. Но зато на ноги он теперь каждое утро надевает новехонькие смазные сапоги.

Мы слепы. И не зная, где сокрыто Богом для нас врачевание, ходим по всем, Богом данным средствам и естественным и сверхъестественным… все на Него единаго уповая и Ему предавая участь свою и тех, о коих заботимся… Благослови вас Господи! Всем знаемым поклон. Буду писать и к ним, но не сейчас.

А Колька сидел и думал, светло на закат смотрел. Не отвечал, думал, хлопал глазами, прятал голую мысль, веками прикрывал. А думал он вот что: – Там нужда и у меня нужда. Ту нужду еще посмотреть, ближе бы подобраться, а нам чего, нам татарам выбора нет. Придется идти.

Мыкать нужду недолго, да мыкать ее нет толку. От нужды подальше, не обморозь пальцы. Детишек восемь, мал мала меньше. Добротой свет красен, а нуждой темен. Пусто место не бывает свято. Коли путь закрыт, да темень вокруг, жги свои свечи да торопись, не спи. Где нет хозяина, там тоска, в окнах ни огонька, ворота висят на одной петле да бурьян во дворе.

На святую Пасху Хмурый туда пошел, выяснить обстоятельства, бумагу с собою взял и печать, формуляр заполнить – мол, был человек и нету, ушел со свету, свернул с тропы, родственникам полагается доля. Дошел до поля, а там засеяна пашня, всходы поют. Дошел до ворот, а там столбы сочатся свежей смолой. Зашел в калитку, в открытую дверь, а там Колян, честь по чести. Убран, выбрит, ухожен. В чистенькой домовине, свеча на груди трепещет, на столе кутья и стопка. Выпил Хмурый, заполнил бумаги. Вышел.

До сороковин там уж жили добрые люди, молились за Кольку доброму Богу, спали спокойно.

Я – деревня, я – село.
Наше поле заросло.
Эх, деревня – матушка,
Где мужик твой, батюшка?
Ну-ка, братцы, сон стряхнём,
Встанем прямо и пойдём!

Я – деревня, я – село.
Наше время подошло.
Ну-ка вспомним о былом,
Как гуляли всем селом!
Снова шапку заломлю,
Я не плачу, я люблю!

(с) Гена Заволокин

Сосед его, Каракин, тоже ветеран, умер пару лет назад, оставил жену, да сына Сашку. Сашка в свои семнадцать лет был еще обалдуй, хоть и ничего пацан. А раз обалдуй, то и шутить над ним можно было безпрепятственно, потом сдуру еще и спасибо скажет.

Жил у нас в селе один мужик, Володькой звали, а по-улишному никак. По-улишному-то у нас в селах сроду никого не кликали, это на Поволжье все да на кубани. А у нас кого там, если есть у тебя фамилия, ей и зовись. Прозвище еще заработать надо, а заработок этот тяжкий. Одни алкаши легко туда, легко обратно, да кому нужно прозвище – Вовка-алканавт? Еще сударит кто, так тому иногда имечко вовсе нелестное выпадет, а то и вилами могут поспособствовать.
На войну его, Володьку, не брали, нога у него была сильно хромая. А как мужики обратно стали возвращаться, тот глаза не знал, куда девать. А куда их девать-то, коли тех мужиков со всей деревни вернулось двое? Володька, он к тому времени в председатели колхоза выбился. Женился, а что ж. Баб-то полная деревня была, и девок на выданье, когда похоронки стали приходить.

…будет продолжено когда-нибудь…

продолжение

Полный текст на СИ

Установив таким образом коренное отличие между тобой и мной, я не стану уподобляться мускусной крысе Чучундре, боящейся выйти на середину комнаты. А выйдя, провозглашу то, что не добавит ни чести мне, ни славы тебе. Да и куда столько славы – солить бочками? Невозвращение из Афгана уже воздвигло тебе памятник нерукотворный, к которому еще долго не зарастет тропа, протоптанная взглядами, что сверлят спину твоей жены, идущей во второй продуктовый за хлебом и манной земной. А я, заложив зрачками петлю Нестерова, закатываю глаза, чтобы видеть вместо этого лишь кровоточащее лопнувшими сосудиками небо.  От тебя остался мне лишь один ценный совет. За тобой рано или поздно придут, как за мной пришли. Верю.

В года несуществующие я повстречал тебя на улице во второй раз, все еще в тельняшке и с авоськой в левой руке. Буханка хлеба да бутылка подсолнечного масла. Кило манки. Муку и картошку либо держали свою, либо покупали на полгода вперед. Погреб у вас был сыроват, картошка быстро всходила. Муку перед использованием просеять, выбросить крысиный помет и пустые коконы. Мы зашли к Танюхе, побалагурить под сотню грамм на рыло под неодобрительным взглядом фотографий. Дом пропах ядреным запахом кипятящихся пеленок, кислым и сырым. Под это дело даже закусывать не надо было – водка сама глоталась. А на прощанье ей дров наколол, как умел, и больше я Танюху не видел по причине перемены мест. Вот такая лаванда, едрить, горная лаванда.

В третий раз я видел тебя вчера. На том заканчиваю писать, бо больше сказать нечего. Имени твоего не называя, письмо кладу под порог. Искать тебе ребенка, не переискать, до второго пришествия.

Только сунься, братан. Только сунься, поганец.

Что у вас была за молитва при смерти брата? “Господи, подыми его”.
Выходит по вашим словам, что жизнь здесь счастье на счастье, а смерть дверь страданиям.
На деле же смерть дверь в отечество для блаженной жизни.
И спрашивать надо: зачем оставаться здесь? или – слава Богу, наконец отбыл домой!
Зачем взят брат? Затем, что заслужил покой.. а вы ещё потерпите.

(Святитель Феофан Затворник “Болезнь и смерть” № 1405 письмо 941 вып. 5 стр. 7)

Помнишь ли ты, мой отсутствующий друг, кирпичные дворы-колодцы, мертвенным холодом веющие тени проходных арок и прочий городской романс? Прости мне эту маленькую эпистолярную вольность, ибо сухие детали и справки о смерти давно уже никому ничего не говорят, а вот городской романс – да.
Шатались этими проходными дворами, с гитарой или раздолбанным мафоном, в компании, где как минимум две влюбленные пары втихомолку целуются, отставая в подъездах. Абсолютно выдуманное лето, одна из моих сказок, любовно пестуемых при затишьях урагана времени. Тут мне полагается блеснуть борхесовой вечностью, пригородами буэносайреса и забриской в качестве цехового знака, носимого за лацканом или вместо хайратника с руной.

А что – Колька? Колька – неплохой пацан, не ссыкун. Мы сами в аптеке гандоны покупать боялись, а он их откуда-то брал. Говорил, что сам покупал. Врал, наверное. Аптека у нас в деревне была всего одна, а там все всех знали. А ездить в город или на станцию нужны были деньги и время. Ну, время, пожалуй что и было. А вот денег…

Гандоны эти китайские он продавал нам по довольно божеской цене из-под парты на переменах. Много карманных наших рублей перекочевало к нему. Хотя, впрочем, их цель и святой грааль не являлись тайной: клёвые кассеты, алкоголь и развлечения для девок.

Девки веяния нового духа в виде гандонов воспринимали вполне положительно. Другое дело, что просвещённых – или просто осторожных – лыцарей среди наших половозрелых жеребцов было маловато. Большинство предпочитали рваться напролом, предварительно распив на двоих бутылку вина. Потом в программе следовала беременность и, очень неожиданным (хотя вполне предсказуемым) образом – ЗАГС. Если, конечно, программу эту удавалось воплотить в жизнь. Потребовалось лет пять или шесть, чтобы плоды перестройки и контрацептивы прочно утвердились в нежных девичьих умах, но сексуальное просвещение таки внедрилось в массы. Поэтому интимный диалог двух подростков в деревне того времени выглядел примерно так:

- Наташка, давай трахаться!
- (расслабленно от вина)Ну давай… А презик есть?
- (чеша в затылке) Нету…
- Ну а марганцовка?
- (удивляясь широте женского ума) Нету…
- (озлобленно) Ну и не приставай тогда, тупой.

Но к Кольке это не относилось. Сексуально просвещённый с раннего детства благодаря болезни с иноземным названием фимоз (незалупка по-нашему), он был на высоте в плане безопасного секса. Хотя, конечно, такого словосочетания тогда ещё в русском языке не использовали.
С девками пацаны дружились и тискались в школе, в гостях друг у друга, а также на дискотеках. Дискотека в селе – это не просто праздник какой-то. Кто не был, тому бесполезно объяснять. Все там знают друг друга наперечёт. Почётные места в иерархии давно распределены, а за не очень почётные постоянно идёт грызня. Девчонки на дискачах инстинктивно делятся на две кучки. Первая кучка уверена в себе и вертит кавалерами, как хочет. По странному стечению обстоятельств в этой кучке в основном дочери “сливок общества” – первого секретаря, директора
лесхоза, директора совхоза, главврача… и самые отвязные девчонки – дети очень бедных семей, которые возмещают отсутствие богатых родителей набранным по крупицам от подруг сексуальным опытом, да самоуверенностью молодости, которая всем известна.
Вторая кучка девиц всегда побольше первой. Там толкутся те девки, у которых и родители не особо богаты, и пуститься во все тяжкие боязно, или уже хватает ума не лезть на огонь. Танцевать – танцуют, может быть даже и лапать разрешат, где-нибудь в темных углах, подальше от чужих глаз. А дальше – ни-ни.
И вот, по какому-то извечному парадоксу жизни, “залетают” в основном именно эти девицы. И опыта у них маловато, чтобы не забеременеть, и “любовь до гроба” случается именно среди таких, не до конца испорченных жизнью.

Вот на такую вот девицу и положил глаз Колька Обыскалов, парень на рожу смазливый, а языком вёрткий. А ведь известно – чем у парня лучше язык подвешен, тем он лучше девке на уши лапшу вешает про любовь-морковь. Девица та звалась Татьяной.

А дальше вы, небось, и сами знаете.

Обыскалов сбежал от греха в армию, а Танька родила мальчишку весом в три кило двести грамм. По нынешним временам внебрачный ребёнок – небольшой грех, поэтому и пальцами на неё не показывали, да и вообще предпочитали происхождение ребенка замалчивать. А всё потому, что Кольку вместе со всем их полком взяли и отправили в Афган, служить воинами-интернационалистами.

…продолжение когда-нибудь последует…

Блондин досадливо поморщился.
– Вот эту вот хрень – он помахал радиоприёмником – сейчас гонят и по телевизору тоже. Не в ней дело. Дело в… О! – и он выкрутил громкость до отказа. Заговорил торжественный голос диктора:
– Соотечественники! Граждане Советского Союза! В тяжкий, критический для судеб Отечества и наших народов час обращаемся мы к вам! Над нашей великой Родиной нависла смертельная опасность!

– Во бля! – восхищённо выматерился Федор и почему-то повеселел.

http://zhurnal.lib.ru/editors/m/malxgin_s_r/prov_07_spas.shtml