Поминать путч?

Я уже помянул. Корявенько так. Сейчас посмотрел – ни прибавить, ни убавить. Разве что выбросить…

Яблочный Спас

 

 

Был у нас в СМУ местном такой шофер – Лёвка. Как его по батюшке кличут, никто и не помнил точно – Лёвка да Лёвка. В бухгалтерии знали. Ну так бухгалтерия, что земная, что небесная, всё знать по должности обязана. А нам ни к чему.
Парень он был неплохой. Врагов не заводил, друзей множил, с нами в темноте разминуться успевал. Разменяв тридцатник, женился, да неплохо. Может бы и детей они завели, да вот…
Лёвка парень не городской. Из деревни, что аж за триста вёрст, затерялась среди просторов державы, да и в родной области тоже не всякий место это упомнить мог. Хотя, с другой стороны, вроде бы как районный центр и посёлок городского типа, магистраль в трёх часах ходьбы, да железка в пятидесяти километрах. Может, и остался бы Лёвка там на всю жизнь, шоферить, но зацепило его судьбой в августе попасть в облцентр. Август – это ведь для некоторых такой месяц, когда шестерёнки в часах с кукушками верещат, судьбы человеческие друг с другом зубьями зацепляют. Сколько народу разжевало и выплюнуло, тому каждое лето счёта нет. Круть, верть – и нет человека.
В облцентр Лёвка приехал не просто так, а по делу, начальника на собрание возил. Начальник – в обком, а Лёвка – в шофёрскую столовую. Пообедав, чем пришлось, пошёл он со знакомыми шоферами пиво пить, в ларёк. Тут и началось.

…Лёвка успел уже отовариться двумя бутылками “Жигулёвского” и ожидал ВасьВасича и Фёдора, которые по причине окончания смены укладывали в обьёмистую сумку уже второй десяток призывно побулькивающей стеклотары. Самому Лёвке было нельзя, но он решил рискнуть и пропустить парочку. А чтобы начальник не унюхал, придётся потом тщательно разжевать пару жвачек. Не впервой.
ВасьВасич неторопливо рассчитался и, загадочно улыбнувшись продавщице, кивнул Лёвке – “Пошли отседова. В парк.” Фёдор угрюмо вскинул сумку с пивом на левом плече. Недавно от него ушла жена, поэтому он был неразговорчив и невесть откуда заимел тенденцию при разговоре нехорошо поглядывать на правое ухо собеседника. Самым говорливым из всей компании был Лёвка, который и насыщал тишину пустынного парка рассказом о своих похождениях на шофёрских курсах. ВасьВасич методично поглощал пиво, не забывая заинтересованно похмыкивать в нужных местах. Фёдор не отставал от ВасьВасича в литраболе и щёки его уже сияли здоровым алкогольным румянцем.
Лёвка также первым заметил двух мускулистых мужиков, приближающихся по аллее. Точнее, даже не заметил, а услышал. Один из парочки нёс в руке переносной радиоприёмник “Юность-202”, из которого лились знакомые с детства звуки “Лебединого озера”. Та-та-та-там та-да-дам-там-там…

– Дружинники, что-ли, валят? – досадливо тряхнул головой ВасьВасич. По своим габаритам, а также благодаря недюжинной силе, которую он редко демонстрировал, но о которой тем не менее ходили легенды, он представлял собой реальную опасность для любого народного дружинника, решившего, на свою беду, прекратить процесс распития спиртных напитков в неположенном месте.

Continue reading

Апокаляпы

пилотный выпуск

(Текст ниже – плод моей фантазии, города вымышленные, люди тоже. Извините, если кого обидел. Также приму апокаляпный заказ на любой приличный город России, кроме Москвы)

Как-то в Томске накрылся Томск-7. Мужики как узнали, ахнули – Что, опять?! Поднялись всем скопом и ушли в Ново-Архангельский скит. А там в лесу лепота, дичь, ягоды, грибы, а в грибах – ни одного червячка. Город стоит пустой, только мэр с губернатором улицы подметают в епитимию. А тут приезжает полпред президента из Москвы, на попутке. Мэр с губернатором кинулись ему в ноги – Не губи, батюшка, забирай нас отсюда, пока с голоду не загнулись. Тот их поднял, отряхнул, рассмотрел, видит – хуя на голове нет. Ладно, говорит, заберу. Стали на дороге голосовать, а ни одной попутки обратно в Москву не идёт.

* * *

Как-то в Омске накрылся “Нефтеоргсинтез”. Да так хорошо накрылся, что рельсы на сто километров в обе стороны нагрелись до красного каления. Через недельку, когда рельсы чуток остыли, прикатил полпред президента из Москвы, на дрезине. Смотрит – а у мужиков у всех на лбах хуй. Полпред удивился очень, спрашивает – Мужики, а что это у вас на лобешниках хуй болтается? А те ему – Ты не путай, хуй – он в штанах, а на головах у нас третья нога приспособлена, чтоб удобнее было по городу передвигаться. Смотрит полпред – и действительно, без ноги на голове уж и не пройти никак по городу. И у самого на лбу что-то зашевелилось.

* * *

Как-то в Красноярске упали Столбы. Тыщи лет стояли, а в один день упали. По такому поводу даже прилетел полпред президента из Москвы. Посмотрел – так и есть, город есть – Столбов нет. Подумал и написал директиву: пока Столбы обратно не поднимете, город считать деревней. Все аж ахнули, а тот прыг на дельтаплан и улетел, лишь пальчиком погрозил на прощание. Так и живет п.г.т. Красноярск, до сих пор Столбы поднимают.

* * *

Как-то в Новосибирске снесло плотину на ОбьГЭС. Прилетает полпред президента из Москвы на вертолете, а там такой большой аквариум и в нем мужики новосибирские живых осетров руками ловят. А где Обское море было, там все, вестимо, повсплывало обратно и пляж “Неоком” закрылся из-за недостатка клиентуры. Полпред президента из Москвы аж задохнулся: А где электронная Сибирь, силиконовая тайга и техноинкубаторы? А те показывают ему в самое глубокое место аквариума, где камыш из воды торчит. Присмотрелся полпред – а то не камыш, но студенты-программисты из НГУ ведра на головы приспособили, чтобы дышать подручнее стало – и оффшорят на какую-то канадскую фирму вовсю. Полпред им пальчиком грозит, чтобы те российский мозг не сплавляли за рубеж, да разве ж их из-под воды достанешь?

* * *

Как-то в Соликамске нашли разрыв-траву. Вертухаи на зонах только и успели, что позвонить полпреду президента из Москвы. Тот струсил, взял с собой отряд ОМОНа из Башкирии и пошли. Входят в город, полпред президента из Москвы впереди на белом коне. Смотрят, а наказывать-то и некого. Магазины открыты, окна целы, соль добывается, детишки в школы ходят. Пришли на зоны посмотреть, а те пусты – шаром покати. Ни вертухаев, ни зэков. Стал полпред президента из Москвы пытать мэра и горсовет, где все люди – а те не сознаются. Мэр лишь плачет и на сейф свой кивает, а на сейфе все замки повырваны, ни копеечки не утаишь. Собрался полпред президента из Москвы обратно ехать, доклад Самому делать. И только вышли из города, как у полпреда на “дипломате” все замки слетели и деньги от мэра с горсоветом все в грязь вылетели. Как увидели это ОМОН-овцы из Башкирии, так сразу и ринулись полпреда пинать. Пинают и приговаривают: – Не носи разрыв-траву в Москву, не носи!

Громкое местоимение

(выложено на СИ. Барк, ты, помнится, хотел узнать когда-то продолжение. Вот всё в сборе)

Мы помаленьку жили, откуда чему взяться-то. Мы. Громкое местоимение. Сейчас им разве что депутатики прикрываются, да счастливые семьянины с семьяшками. А когда-то мы писали, мы писали, мы говорили и читали, да читали не абы что, а газету “Правда”. Фамилии стерлись, да и какие могут быть фамилии в памяти народной? Одни клички. Чубайс, например, не к ночи будь помянут, демон рыжеволосый. Капитализьм пришел, а за ним якалы. Я да я, головка от ковыля. А что делать тем, которые в одном числе себя и не мыслят вовсе, к добру или к худу?

Жил у нас в селе один мужик, Володькой звали, а по-улишному никак. По-улишному-то у нас в селах сроду никого не кликали, это на Поволжье все да на Кубани. А у нас кого там, если есть у тебя фамилия, ей и зовись. Прозвище еще заработать надо, а заработок этот тяжкий. Одни алкаши легко туда, легко обратно, да кому нужно прозвище – Вовка-алканавт? Еще сударит кто, так тому иногда имечко вовсе нелестное выпадет, а то и вилами могут поспособствовать. Володька говорил, со стога упал да накололся, а что жена ему сказала, то между ними осталось.

На войну его, Володьку, не брали, нога у него после вил была сильно хромая. А как мужики обратно стали возвращаться, тот не знал, куда глаза девать. А куда их девать-то, коли тех мужиков со всей деревни вернулось двое? Володька, он к тому времени в председатели колхоза выбился. Сударил, а что ж. Баб-то полная деревня была, и девок на выданье, когда похоронки стали приходить. Парнишки молодые еще были, да и тех позабирали. К Володьке разнарядку прислали, ему куда деваться? Ездил на ходке, говорил – забираем в город на ФЗО, уж тринадцать лет. Сталин, мол, приказал готовить рабочую смену на заводы. Бабы – в рёв. До заводов не дошло, возили те парнишки зерно от колхоза на элеватор, быки возы везли, а парнишки быков цоб-цобе. И то дело, негоже ведь тринадцатилеток в заводскую работу отдавать. Чай, не при царе. А Володькиному сыну девятнадцать было, того сразу призвали, еще в июле.

В сорок втором Петр Сазонов пришел, с простреленным боком и контузией. Бабы все сбежались, давай голосить – моего не видал, а моего? Главное, живой пришел, что уж. Пришел к Володьке, говорит – работу давай. И смотрит, прищурясь. Ну, Володька отправил его на МТС начальствовать. Тот ремонтником был в танковых частях. Петр МТС хорошо управлял, трактор ломался редко. А на следующую весну пришла бумага Володьке – сын ваш, Александр Владимирович, числится без вести пропавшим в ходе ожесточенных боев.

Как война закончилась, пришел Василий Крюков, его демобилизовали из Венгрии. Василий веселый был мужик, шебутной. После победы все брали, кто что мог. Генералы добро вагонами возили. А Василий нашел шляпную мастерскую и набил полный сидор шляп. Так со шляпами и пришел. Потом свез в город, продал и на эти деньги семью одел, обул. Так и жили, три мужика на всю деревню, пока не сменилась политика на местах и не прислали в колхоз нового председателя. Укрупнять, сказали, будем хозяйство. Тот Володьку поставил бухгалтером, а с Петром организовал ячейку партии сам-друг.

Тут совсем занемог Володька, что к чему. Фронтовики – те твердые, ничто их не брало. Василий по лесозаготовке работал, а Петр начальствовал. Володька в правлении работал бухгалтером, вечерами всё с женой дома сидели, на гулянки не ходили. А в августе сорок шестого прибежала Володькина жена к Петру, упала в ноги. Плачет – мол, сын умер, а по-собачьи хоронить не можем, не по-людски это. Оказалось, сын-то Володькин сбежал с фронта и четыре года на чердаке у них жил. Долго жил. А деваться некуда, одному против всех никак. Володьку потом посадили за укрывательство дезертира.
Я да я… всё сейчас через “я”. А раньше было “мы”. Громкое местоимение.

Ноги

Ну что, приступаем, помолясь?

НОГИ

Мужик один жил в Большеречье. Жена-учителка, дочь, квартира по ипотеке. Мы у него в чулане обитали, с безденежья и по общему положению нашему. Мужчина был видный, с мускулатурой. Рожа красная, стрижен под “ноль”, пиджак выходной в плечах трещит, слесарь-монтажник потому что. А звали его Ульян Петрович.

Пришел он как-то домой, сел на диван, включил телевизор. Дикторша грудью трясет, про вздымающийся ВВП рассказывает, а Ульяну ни к чему ВВП, да и не слышит он дикторшу. Думу думает Ульян. Думу простую, да невеселую – отправили Ульяна на заводе в отпуск неоплачиваемый. Жена в школе, дочь на продленке – некому Ульяна от тоски спасти, кроме нас. День сидит Ульян, второй, и третий, телефон согревает, слова вежливые в него складывает. Да видно, не нужны никому слесари-монтажники, не звонит никто в ответ. На седьмой день от тоски уж и в коридоре не пройти было.

Выползли мы тогда из чулана. Смотрим, в коридоре обои новенькие, бежевые, в прошлом годе клеили – а уж посерели. Ну, мы разгребли тоску чуток, заползли Ульяну за ухо и говорим-шепчем:
– Ульяша, вольно ж тебе тоску копить.
Continue reading

Я – деревня

Место то тосковало и вспучивалось дуром, говорил Хмурый. Никто там в здравом уме не ходит, все обходят. Что там сейчас, не знаю. – хмыкал, прибив бычок о подошву, выкинув в мусор. – Ты не ходи туда, брат, не надо, братишка. Знаю, нужда. – закуривал сигарету с фильтром, хмыкал опять. – Впрочем, башка своя на плечах, скумекай. Не торопись.

А Колька сидел и думал, светло на закат смотрел. Не отвечал, думал, хлопал глазами, прятал голую мысль, веками прикрывал. А думал он вот что: – Там нужда и у меня нужда. Ту нужду еще посмотреть, ближе бы подобраться, а нам чего, нам татарам выбора нет. Придется идти.

Мыкать нужду недолго, да мыкать ее нет толку. От нужды подальше, не обморозь пальцы. Детишек восемь, мал мала меньше. Добротой свет красен, а нуждой темен. Пусто место не бывает свято. Коли путь закрыт, да темень вокруг, жги свои свечи да торопись, не спи. Где нет хозяина, там тоска, в окнах ни огонька, ворота висят на одной петле да бурьян во дворе.

На святую Пасху Хмурый туда пошел, выяснить обстоятельства, бумагу с собою взял и печать, формуляр заполнить – мол, был человек и нету, ушел со свету, свернул с тропы, родственникам полагается доля. Дошел до поля, а там засеяна пашня, всходы поют. Дошел до ворот, а там столбы сочатся свежей смолой. Зашел в калитку, в открытую дверь, а там Колян, честь по чести. Убран, выбрит, ухожен. В чистенькой домовине, свеча на груди трепещет, на столе кутья и стопка. Выпил Хмурый, заполнил бумаги. Вышел.

До сороковин там уж жили добрые люди, молились за Кольку доброму Богу, спали спокойно.

Я – деревня. Я – село

Я – деревня, я – село.
Наши крыши повело.
Ты досада, а я злость,
Всё скривилось, расползлось.
Плачет речка, стонет луг –
Боль повсюду и вокруг.

Я – деревня, я – село.
Наше поле заросло.
Эх, деревня – матушка,
Где мужик твой, батюшка?
Ну-ка, братцы, сон стряхнём,
Встанем прямо и пойдём!

Я – деревня, я – село.
Наше время подошло.
Ну-ка вспомним о былом,
Как гуляли всем селом!
Снова шапку заломлю,
Я не плачу, я люблю!

(с) Гена Заволокин

Володька

И никто ему слова плохого не говорил. А только запало Володьке в душу, что человек он есть ущербный, поскольку за Родину не повоевавши. Терпел он долго, терпел, покуда голова снегом не покрылась. А как вышел на пенсию, стало ему невмоготу и принялся он шутки шутить нехорошие. Над ветеранами-то шутки шутить нельзя, за это живо на Соловки. А потому зависть свою застарелую он на молодых вымещать принялся.

Сосед его, Каракин, тоже ветеран, умер пару лет назад, оставил жену, да сына Сашку. Сашка в свои семнадцать лет был еще обалдуй, хоть и ничего пацан. А раз обалдуй, то и шутить над ним можно было безпрепятственно, потом сдуру еще и спасибо скажет.

Провинция

Мы. Громкое местоимение.
Сейчас им разве что депутатики прикрываются, да счастливые семьянины с семьяшками. А когда-то мы писали, мы писали, мы говорили  и читали, особенно читали. Фамилии стерлись, да и какие могут быть фамилии в памяти народной? Одни клички. Чубайс, например, не к ночи будь помянут, демон рыжеволосый. Капитализьм пришел, а за ним якалы. Я да я, головка от ковыля. А что делать тем, которые в одном числе себя и не мыслят вовсе? Ах, часто мы, глядя с тоской, твердим “мыслете и покой”… да что толку.

Жил у нас в селе один мужик, Володькой звали, а по-улишному никак. По-улишному-то у нас в селах сроду никого не кликали, это на Поволжье все да на кубани. А у нас кого там, если есть у тебя фамилия, ей и зовись. Прозвище еще заработать надо, а заработок этот тяжкий. Одни алкаши легко туда, легко обратно, да кому нужно прозвище – Вовка-алканавт? Еще сударит кто, так тому иногда имечко вовсе нелестное выпадет, а то и вилами могут поспособствовать.
На войну его, Володьку, не брали, нога у него была сильно хромая. А как мужики обратно стали возвращаться, тот глаза не знал, куда девать. А куда их девать-то, коли тех мужиков со всей деревни вернулось двое? Володька, он к тому времени в председатели колхоза выбился. Женился, а что ж. Баб-то полная деревня была, и девок на выданье, когда похоронки стали приходить.

…будет продолжено когда-нибудь…

Провинция. Подметное письмо. Окончание

начало

продолжение

Полный текст на СИ

Установив таким образом коренное отличие между тобой и мной, я не стану уподобляться мускусной крысе Чучундре, боящейся выйти на середину комнаты. А выйдя, провозглашу то, что не добавит ни чести мне, ни славы тебе. Да и куда столько славы – солить бочками? Невозвращение из Афгана уже воздвигло тебе памятник нерукотворный, к которому еще долго не зарастет тропа, протоптанная взглядами, что сверлят спину твоей жены, идущей во второй продуктовый за хлебом и манной земной. А я, заложив зрачками петлю Нестерова, закатываю глаза, чтобы видеть вместо этого лишь кровоточащее лопнувшими сосудиками небо.  От тебя остался мне лишь один ценный совет. За тобой рано или поздно придут, как за мной пришли. Верю.

В года несуществующие я повстречал тебя на улице во второй раз, все еще в тельняшке и с авоськой в левой руке. Буханка хлеба да бутылка подсолнечного масла. Кило манки. Муку и картошку либо держали свою, либо покупали на полгода вперед. Погреб у вас был сыроват, картошка быстро всходила. Муку перед использованием просеять, выбросить крысиный помет и пустые коконы. Мы зашли к Танюхе, побалагурить под сотню грамм на рыло под неодобрительным взглядом фотографий. Дом пропах ядреным запахом кипятящихся пеленок, кислым и сырым. Под это дело даже закусывать не надо было – водка сама глоталась. А на прощанье ей дров наколол, как умел, и больше я Танюху не видел по причине перемены мест. Вот такая лаванда, едрить, горная лаванда.

В третий раз я видел тебя вчера. На том заканчиваю писать, бо больше сказать нечего. Имени твоего не называя, письмо кладу под порог. Искать тебе ребенка, не переискать, до второго пришествия.

Только сунься, братан. Только сунься, поганец.

Что у вас была за молитва при смерти брата? “Господи, подыми его”.
Выходит по вашим словам, что жизнь здесь счастье на счастье, а смерть дверь страданиям.
На деле же смерть дверь в отечество для блаженной жизни.
И спрашивать надо: зачем оставаться здесь? или – слава Богу, наконец отбыл домой!
Зачем взят брат? Затем, что заслужил покой.. а вы ещё потерпите.

Провинция. Подметное письмо(2)

Установив таким образом коренное отличие между тобой и мной, я не стану уподобляться мускусной крысе Чучундре, боящейся выйти на середину комнаты. А выйдя, провозглашу то, что не добавит ни чести мне, ни славы тебе. Да и куда столько славы – солить бочками? Невозвращение из Афгана уже воздвигло тебе памятник нерукотворный, к которому еще долго не зарастет тропа, протоптанная взглядами, что сверлят спину твоей жены, идущей во второй продуктовый за хлебом и манной земной. А я, заложив петлю Нестерова, закатываю глаза, чтобы видеть вместо этого лишь кровоточащее лопнувшими сосудиками небо.
Раз уж ты ласкаешь Танюху вместо меня, то слушай ценный совет. За тобой рано или поздно придут, как за мной пришли.

Провинция. Подметное письмо

Мой друг – космонавт,
У него – молодая жена…
(с) Иван Кайф

Помнишь ли ты, мой отсутствующий друг, кирпичные дворы-колодцы, мертвенным холодом веющие тени проходных арок и прочий городской романс? Прости мне эту маленькую эпистолярную вольность, ибо сухие детали и справки о смерти давно уже никому ничего не говорят, а вот городской романс – да.
Шатались этими проходными дворами, с гитарой или раздолбанным мафоном, в компании, где как минимум две влюбленные пары втихомолку целуются, отставая в подъездах. Абсолютно выдуманное лето, одна из моих сказок, любовно пестуемых при затишьях урагана времени. Тут мне полагается блеснуть борхесовой вечностью, пригородами буэносайреса и забриской в качестве цехового знака, носимого за лацканом или вместо хайратника с руной.

И, конечно, был август, традиционно кризисный месяц по заверениям средств массовой информации. В августе я скучаю по говорильникам на столбах как способу заполнения пространства, чтобы играла рио-рита и пели сладкими голосами Магомаев с Ротару. Чрвону рту не шкай вчрами…
Да, обязательно руту, чтобы откреститься от буэносайреса и прочей сладко запрещенной самбы, и помахать этим травяным веником, отогнать ненаших.
А отогнав, спеть про “прошел по коридорчику” и “в первый раз ты отдалась сама”. Девки слушали, пригорюнившись от силы искусства, парни согласно кивали головами в такт и давали вольность рукам. А мы с тобой, мой отсутствующий друг, мчим сквозь эту реальность быстрее реактивных самолетов, словно иисусики в рамочках, кто в черной, кто еще в нет – видим прошлое и будущее одновременно, наложенное друг на друга, то ли космический стог сена, то ли рулон архетипического рубероида. Я бы не употреблял умных слов, ведь ты никогда не поднимался выше баб и водки, но раз ты отсутствуешь, то мне можно.
Как у любой компании, у нас была душа. Время летело незаметно, а когда кончилось, оказалось, что душа исчезла, трансформировавшись во вполне крепкое скотинье тело, которое тут же стало медленно разлагаться, как и положено всякому телу. А на исчезающий свет продолжали лететь всякие мотыльки и бабочки. Одна-две крупных, три-четыре мелких. И вот этот самый момент я останавливаю, как Фауст, с матерком хватаясь за нож и вырезая неправильную дыру в рубероиде времени. И вырванный, кровоточащий ихором утекающих дней кусок я прижимаю к груди, словно величайшее сокровище, нарекаю его городским романсом и воздвигаю круг его хрустальный гроб на семи колесиках.
Этот кусок тебе, мой друг, не достанется, потому что ты м…


Духи вы погребальные,

Духи отпевальные,

Духи вы неземные,

Духи подземные.

Нет вам к нам крыльев,

Нет вам к нам места,

Нет вам зубов,

Нет вам перстов.

Быть вам без глаз,

Лететь вам без нас.

От камня нет родов,

От угля нет плодов,

От вас нет

Напрасных гробов.

Пойдите вы туда,

Где святая вода,

Где Господь

На Престоле сидит.

Там сам Господь решит,

Сам Господь разрешит.

И как Он велит –

Тому и быть.

Во имя Отца и Сына

И Святого Духа.

Ныне и присно

И во веки веков.

Аминь.

* наговор от духов

Провинция. Подметное письмо(0)

Выше выше выше и выше
Там где Солнце и Меркурий
Дальше дальше дальше и дальше
Через три магнитных бури
Где-то есть моя планета
Там живут одни уроды
Только нам с тобою, милый
Нету места на планете этой

Иван Кайф “Планета Уродов”

А что – Колька? Колька – неплохой пацан, не ссыкун. Мы сами в аптеке гандоны покупать боялись, а он их откуда-то брал. Говорил, что сам покупал. Врал, наверное. Аптека у нас в деревне была всего одна, а там все всех знали. А ездить в город или на станцию нужны были деньги и время. Ну, время, пожалуй что и было. А вот денег…

Гандоны эти китайские он продавал нам по довольно божеской цене из-под парты на переменах. Много карманных наших рублей перекочевало к нему. Хотя, впрочем, их цель и святой грааль не являлись тайной: клёвые кассеты, алкоголь и развлечения для девок.

Девки веяния нового духа в виде гандонов воспринимали вполне положительно. Другое дело, что просвещённых – или просто осторожных – лыцарей среди наших половозрелых жеребцов было маловато. Большинство предпочитали рваться напролом, предварительно распив на двоих бутылку вина. Потом в программе следовала беременность и, очень неожиданным (хотя вполне предсказуемым) образом – ЗАГС. Если, конечно, программу эту удавалось воплотить в жизнь. Потребовалось лет пять или шесть, чтобы плоды перестройки и контрацептивы прочно утвердились в нежных девичьих умах, но сексуальное просвещение таки внедрилось в массы. Поэтому интимный диалог двух подростков в деревне того времени выглядел примерно так:

– Наташка, давай трахаться!
– (расслабленно от вина)Ну давай… А презик есть?
– (чеша в затылке) Нету…
– Ну а марганцовка?
– (удивляясь широте женского ума) Нету…
– (озлобленно) Ну и не приставай тогда, тупой.

Но к Кольке это не относилось. Сексуально просвещённый с раннего детства благодаря болезни с иноземным названием фимоз (незалупка по-нашему), он был на высоте в плане безопасного секса. Хотя, конечно, такого словосочетания тогда ещё в русском языке не использовали.
С девками пацаны дружились и тискались в школе, в гостях друг у друга, а также на дискотеках. Дискотека в селе – это не просто праздник какой-то. Кто не был, тому бесполезно объяснять. Все там знают друг друга наперечёт. Почётные места в иерархии давно распределены, а за не очень почётные постоянно идёт грызня. Девчонки на дискачах инстинктивно делятся на две кучки. Первая кучка уверена в себе и вертит кавалерами, как хочет. По странному стечению обстоятельств в этой кучке в основном дочери “сливок общества” – первого секретаря, директора
лесхоза, директора совхоза, главврача… и самые отвязные девчонки – дети очень бедных семей, которые возмещают отсутствие богатых родителей набранным по крупицам от подруг сексуальным опытом, да самоуверенностью молодости, которая всем известна.
Вторая кучка девиц всегда побольше первой. Там толкутся те девки, у которых и родители не особо богаты, и пуститься во все тяжкие боязно, или уже хватает ума не лезть на огонь. Танцевать – танцуют, может быть даже и лапать разрешат, где-нибудь в темных углах, подальше от чужих глаз. А дальше – ни-ни.
И вот, по какому-то извечному парадоксу жизни, “залетают” в основном именно эти девицы. И опыта у них маловато, чтобы не забеременеть, и “любовь до гроба” случается именно среди таких, не до конца испорченных жизнью.

Вот на такую вот девицу и положил глаз Колька Обыскалов, парень на рожу смазливый, а языком вёрткий. А ведь известно – чем у парня лучше язык подвешен, тем он лучше девке на уши лапшу вешает про любовь-морковь. Девица та звалась Татьяной.

А дальше вы, небось, и сами знаете.

Обыскалов сбежал от греха в армию, а Танька родила мальчишку весом в три кило двести грамм. По нынешним временам внебрачный ребёнок – небольшой грех, поэтому и пальцами на неё не показывали, да и вообще предпочитали происхождение ребенка замалчивать. А всё потому, что Кольку вместе со всем их полком взяли и отправили в Афган, служить воинами-интернационалистами.

…продолжение когда-нибудь последует…

тестовый прогон

“Яблочный Спас”

Блондин досадливо поморщился.
– Вот эту вот хрень – он помахал радиоприёмником – сейчас гонят и по телевизору тоже. Не в ней дело. Дело в… О! – и он выкрутил громкость до отказа. Заговорил торжественный голос диктора:
– Соотечественники! Граждане Советского Союза! В тяжкий, критический для судеб Отечества и наших народов час обращаемся мы к вам! Над нашей великой Родиной нависла смертельная опасность!

– Во бля! – восхищённо выматерился Федор и почему-то повеселел.

http://zhurnal.lib.ru/editors/m/malxgin_s_r/prov_07_spas.shtml