Хрень

Дверь они попросту выдавили. Здоровые, идиоты, если мертвяков можно назвать идиотами, тем более – здоровыми. Женька из пятьдесят третьей и Тонкий из пятьдесят шестой. Вовка оглянулся. Отступать некуда – позади только открытая дверь на балкон и тринадцать этажей. Несчастливое число.
Они с Вовкой в ДЮСШОР ходили, до того, как Хрень началась. Качки были, а Вовка – он по греко-римской. Женька с Тонким и после Хрени умудрялись в спортзал бегать и все эти свои широчайшие и трапециевидные мышцы сверх всякой меры надувать. Вот и добегались.
В ополчении в основном спортсмены и были, ну, и гопота всякая. Не старше восемнадцати. Они Хрень восприняли спокойно, даже с некоторым удовольствием. Оружия практически ни у кого не было, обходились монтировками, топорами, баграми пожарными. Главное – чтобы в большинстве быть. Эта тактика и против живых, и против мёртвых удачно работает. Только с мёртвыми легче – ты уже не бандюк какой-то, а типа герой. Те, которые из ДЮСШОР – они, в общем, старались отдельно от этих «нормальных пацанов» держаться, потому что всё там какое-то было на нервах, на понтах. Но если такой прибивался – не гнали, пацаны толк в мочилове знали. Правда, их по причине нервов первых и кусали.
Вовка с соседями, которые сейчас в квартиру к нему ввалились, тоже в ополчении раньше были. До того, как зараза в городской водопровод проникла. Там уже не до патрулирования кладбищ и дорог стало, любой может внезапно откинуться – и тогда уже не полуразложившуюся бяку валить надо, а прям близкого уже человека, к тому же весьма крепкого. Окоченение не наступило, двигается, зараза, легко, и норовит прыгнуть. По нему и не скажешь, что он трупак. Единственный признак – не моргает, и взгляд не фокусируется. Это очень плохо – не знаешь, что он отчебучит сейчас.
Все стали всех бояться, заперлись в квартирах и теперь о том, чтобы одолеть тварей, не шло даже речи. Самому бы выжить. И Светка ещё…
Светка!
Лишь бы визжать не начала, дура. Если, конечно, сама уже не того. Она сейчас на кухне, собиралась воду кипятить. Кто дверь забыл закрыть в квартиру, она или он? Наверное, она. Дура! Если удастся от этих уродов отмахаться – пистон вставить по самые гланды. Вовка ведь её отбил, буквально из зубов вырвал, должна понимать элементарные правила. Вот он – даже в комнату дверь на замок закрыл, хотя от этой еврофигни никакого толку. Всё, понеслась…
Первым в пролом ввалился Тонкий. Тонким он, конечно, никогда не был, здоровилла под центнер. И как назло – топор на кухне. Мертвяка ударом трубки от пылесоса не остановишь. То есть подгнившего ещё можно, если хорошенько пару раз уелдосить, чтобы он ориентацию потерял, потом… чего потом, этому и суток нету, вот, как мягко движется, ни окоченения, ни трупных пятен, только кровь на пасти да по всему пузу, кого-то уже выпотрошил, урод. Его только грузовиком можно…
И тут всё встало на свои места. Этих уродов он точно переиграет, потом вставит пистона Светке, если её не тронули, потом сядет на грузовик, который во дворе стоит – и ходу отсюда, куда глаза глядят. Вовка начал пятиться к балконной двери. Давай, Тонкий, подходи.
Чем удобны трупаки – они не защищаются. Они ломятся вперёд, и не важно, что перед ними толпа с топорами, ломами и углекислотными огнетушителями – подмораживать тех, кто побойчее… Тонкий, тебя подморозить нельзя, а вот остановить – легко. Ближе. Ближе. Жека, ты там тоже не отставай.
У самого балкона Вовка правой рукой ухватил пустую пластиковую кадку и резко надел Тонкому на голову – чтоб не тяпнул раньше времени. Пока Тонкий разочарованно рычал под белым пластиком, пытаясь снять туго севшую кадку, поднырнул ему под ноги, ухватил за лодыжки и резко встал. Ох, тренироваться надо. Не разворачиваясь, задом наперёд, , Вовка вывалился на балкон. Ноги Тонкого задёргались, трупак яростно рычал под кадкой, пытаясь вывернуться, но было уже поздно – Вовкина поясница больно ударилась о перила, можно отпускать.
Не проводив отчаянно визжащий труп взглядом, Вовка приготовился встречать Женьку. Но тот почему-то не торопился. Он застыл посреди комнаты и смотрел на Вовку испуганным взглядом.
- Вован, ты чего? Мы ж пошутить хотели, у тебя ж днюха сегодня…
Вашу мать… До Вовки только сейчас дошло, что оба «мертвяка» отчаянно сопели, пока ломали дверь, и это рычание Тонкого под кадкой… трупаки никогда не рычат и не сопят, он вообще не дышат… идиоты.
Он бросился на балкон. Тонкому повезло – он умудрился зацепиться за антенну на десятом этаже. Всё ещё в кадке, он вслепую подтянулся на ободранных руках, закинул ногу на перила, почти сорвался, но его ухватила чья-то рука. Потом появилась голова.
- Помоги… – начал было Вовка, и в этот момент мертвяк впился зубам в ногу Тонкого. Тот заорал, извернулся, ударил другой ногой мертвяку в рыло, и вырвался из мёртвой хватки. Потом раздался отчётливый хруст ломающихся костей.
Женька стоял рядом и смотрел, как внизу, к конвульсивно дрыгающемуся Тонкому подтягиваются мертвяки. Их тут было много, оказывается.
- Не трогайте его, твари, – крикнул Женька.
Это бесполезно, потому что мертвяки не воспринимают колебаний воздуха. Они только тепло видят.
- Вован, ну чего ты натво…
С Женькой оказалось проще. Удар хрустальной вазой, поднять ноги – и вот второй качок стремительно летит на помощь другу.
Светка. Это она их впустила, у него же день рождения сегодня.
Шутники.
Он ударил её топором в затылок. Нечего плодить нечисть, валить надо сразу. В ополчении имелось неписанное правило – если чувствуешь, что калямба скоро, постарайся сделать так, чтобы от башки ничего не осталось.
Так, теперь осталось себя обезопасить от съедения заживо, или от мёртвохождения, Хрень редьки не слаще. Капроновый шнур на шею, метров пятнадцать запасу, другой конец к батарее. Даст бог, умрёт от страха ещё в полёте. А нет – под собственной тяжестью шнур башку отчикает, тоже быстро и почти не страшно.
На улице послышались выстрелы, взрывы, рёв двигателей.
Вовка посмотрел на голые ноги Светки. Блин, ну чего она такая дура оказалась…
Потом снял с шеи петлю, выдернул из черепа Светки топор и пошёл к двери.

Кузнецу актуально?

http://samlib.ru/m/malxgin_s_r/prov_nogi.shtml

Беспокойство

Все зеркала в доме были завешены.
Проще, конечно, было просто вынести их на свалку, или разбить и ссыпать стекло в мусорное ведро, но Петрову казалось, что так делать нельзя. Это значило бы, что он смирился, а смиряться не хотелось.
По квартире гулял ветер, с улицы доносились какие-то заунывные скрипы и стуки, время от времени под окнами проходил патруль, и тогда к привычным звукам мёртвого города примешивался злобный и тоскливый собачий скулёж. Собак в городе не любили, но не потому, что боялись. Собаки были как зеркала, разрушали иллюзию нормальности, которую в городе так старались поддерживать днём.
Петров осторожно выглянул из окна. Патруль только что свернул на соседнюю улицу. Лучи мощных фонарей, рвавшие тьму квартала, обшаривали теперь стены других домов, а Петров с удивлением разглядывал розовые, быстро исчезающие на холодном асфальте пятна.
Это были следы.

Здесь, в центре города, старательней всего поддерживали прежний уклад: работали магазины, детские сады, школы. Хотя «работали» – это неподходящее слово. Здесь создавалась видимость активности: в школах дети переходили из класса в класс, учителя стояли у доски и махали указками; в детских садах малышня хваталась за игрушки и тупо вертела их в руках, воспитатели присматривали, чтобы никто не повредил себя или кого-нибудь другого, нянечки елозили по грязному полу сухими тряпками. Интересней всего было в магазинах: покупатели подходили к прилавку, продавец бросал на прилавок какую-нибудь дрянь, покупатель брал «покупку», выходил на улицу, топал во двор магазина, сваливал дрянь в кучу, кучу разгребали грузчики и тащили дрянь обратно к прилавку. Так продолжалось в течение всего светового дня, потом все расходились по домам, и вот тут уже притворяться не имело никакого смысла – все стояли по углам и пялились в окна ночь напролёт, пока улицы контролировали «красные».
Единственные, пожалуй, кто имел какую-то практическую пользу в этом сонном царстве, были врачи. Их осталось немного, медикаментов ещё меньше (и с каждым днём их запасы катастрофически уменьшались). Многие пациенты, отчаявшись получить квалифицированную помощь, пытались обходиться подручными средствами, но отсутствие специальных знаний приводило к печальным результатам: они заносили в организм сапрофагов, и дня через два всё для них заканчивалось. Всюду висели рукописные плакаты, призывающие не заниматься самолечением, а идти в поликлинику, и весьма красноречивые рисунки говорили о том, что бывает, если не продезинфицировать повреждённые ткани, но ежедневно на мукомольный завод отвозили два-три бестолково дёргающихся скелета.
У Петрова была своя клиентура. Фактически – все те, кто были его пациентами ещё при жизни, пока сам Петров работал участковым терапевтом. Сначала, когда эпидемия только-только была локализована, он хотел, как многие из его коллег, отправиться на обследование, чтобы понять этиологию заболевания, но в последний момент передумал, решил остаться в карантинной зоне и разобраться изнутри, в себе самом. И помочь остальным.
Болезнь носила красивое название – синдром Ромеро. Но, по сути, синдром был не болезнью, а её результатом – все больные имели неутешительный диагноз – мёртв. Поначалу это сильно нервировало живых, то и дело вспыхивали бунты и побоища, больных десятками и даже сотнями сжигали, заливали в бетон, взрывали, и много ещё чего придумывали. Но потом в Европарламенте, а затем и в ООН вдруг начали говорить о правах мёртвых, что варварское истребление мертвецов – это расизм, ксенофобия и суеверия. Синдром Ромеро поразил самых разных людей, а потом разом исчез. Просто некоторые люди оказались мёртвыми. У живых родителей оказались мёртвые дети, у других – наоборот, и трагедия, так или иначе, задела почти всё население Земли. Начались активные исследования синдрома, и оказалось, что болезнь незаразна, хотя возбудитель так и не был найден. Перед учёными появилось много интересных проблем: как функционирует зрение у больных, каков их метаболизм, как долго в таком состоянии организм может просуществовать…
Последнее весьма волновало больных. Их на всякий случай свезли в отдельные резервации, в места с суровым климатом, чтобы как-то замедлить процессы разложения. Тут же все вспомнили о трудах Мельникова-Разведёнкова, Воробьёва и Збарского, Выводцева, кто-то стал искать собственные способы бальзамирования.
Всё это было чрезвычайно интересно, и Петров сам активно занимался бальзамированием, но почему-то никто, кроме него, не замечал очевидного – мёртвые быстро утрачивали интерес ко всему. Днём они ещё как-то воспринимали окружающее, как-то реагировали друг на друга и механически повторяли какие-то, усвоенные ещё при жизни, манипуляции, но очень быстро забывали, зачем это нужно.
В своих пациентах Петров, и другие его коллеги пытались как-то поддержать интерес к дальнейшему существованию, проводили всевозможные тесты, но чем дальше, тем больше население резервации скатывалось к слабоумию. Жена и дочь Петрова, несмотря на его усилия, вообще сидели дома на диване и таращились в молчащий телевизор.
«Красные», как называли живых людей пока ещё разумные мертвецы, никак не реагировали на отчёты Петрова о социальной и личностной деградации пациентов. Наверное, их стоило понять: они побороли в себе брезгливость, но всё же стоило хоть раз дать ситуации разрешиться самой по себе. Сгниют живые трупы, сожрут их падальщики, и всё опять будет как прежде. Потому что, несмотря на политкорректность и прочее, ксенофобия неистребима.
Изменения начались на утро после странных зрительных галлюцинаций. Жена, как рассвело, попросила заняться её внешним видом. У Петрова имелся запас ритуальной косметики, заодно он сделал жене несколько инъекций, и в солнцезащитных очках она даже стала походить на живую. Дочка тоже ни свет, ни заря вышла из своего угла и отправилась на улицу.
На улице Петров и сам ощутил некоторое возбуждение. Чем-то это напоминало симптомы эпилепсии: будто мимо тебя проносится огромный невидимый железнодорожный состав, или сама планета пролетает мимо тебя, зависшего в безмолвии космоса. Мертвецы крутили головами, разглядывали окружающий их хаос и запустение, но будто не замечали всего этого.
Но не замечали они и друг друга. Охватившее всех беспокойство, так быстро передавшееся и Петрову, похоже, было новым симптомом болезни Ромеро. Весь день прошёл в странном возбуждённом ожидании ночи, все шатались по городу совершенно без цели, и в поликлинике никого, кроме Петрова и его коллег, в этот день не было.
К ночи возбуждение отчего-то спало. То ли все перенервничали за день, то ли симптом был кратковременным, но когда начало темнеть, все как-то сникли и попрятались в своих домах с выбитыми стёклами. Петров вернулся домой перед самым комендантским часом, навещая забальзамированных на дому пациентов, и дома неожиданно вырубился, чего с ним не бывало с тех самых пор, как он был живым. И очнулся он только через два часа, когда на улице что-то багрово светилось. Свечение медленно проплыло под окнами, а потом стало постепенно гаснуть. Неслышно ступая, Петров подошёл к окну, и увидел на улице рубиновые контуры людей и собак. Размытые от движения, бледно-рубиновые абрисы, стремительно розовея и исчезая в прохладном воздухе ночи, тянулись вдоль улицы, а затем исчезали за углом, похожие на снимок с длинной выдержкой.
И тут на улице показались люди. Вернее, это были мертвецы, но Петров их, как и себя, по привычке называл людьми. Они тихо, даже как-то робко, следовали по розовому следу «красных». Их не было слышно, в темноте они были почти невидимы, но Петров чувствовал, что их очень много. Рядом встала жена. «Я голодна, – сказала она. – Очень голодна.»
Где-то невдалеке раздались окрики, лай, затем выстрелы, а после к небу взметнулся вопль, полный ужаса и страдания. Петров почувствовал, что тоже хочет есть.
Но ещё больше он хотел услышать этот вопль.
Очень много раз, пока не сгниёт до костей.

http://tay-kuma.livejournal.com/398784.html

Мы помаленьку жили, откуда чему взяться-то. Мы. Громкое местоимение. Сейчас им разве что депутатики прикрываются, да счастливые семьянины с семьяшками. А когда-то мы писали, мы писали, мы говорили и читали, да читали не абы что, а газету “Правда”. Фамилии стерлись, да и какие могут быть фамилии в памяти народной? Одни клички. Чубайс, например, не к ночи будь помянут, демон рыжеволосый. Капитализьм пришел, а за ним якалы. Я да я, головка от ковыля. А что делать тем, которые в одном числе себя и не мыслят вовсе, к добру или к худу?

Жил у нас в селе один мужик, Володькой звали, а по-улишному никак. По-улишному-то у нас в селах сроду никого не кликали, это на Поволжье все да на Кубани. А у нас кого там, если есть у тебя фамилия, ей и зовись. Прозвище еще заработать надо, а заработок этот тяжкий. Одни алкаши легко туда, легко обратно, да кому нужно прозвище – Вовка-алканавт? Еще сударит кто, так тому иногда имечко вовсе нелестное выпадет, а то и вилами могут поспособствовать. Володька говорил, со стога упал да накололся, а что жена ему сказала, то между ними осталось.

На войну его, Володьку, не брали, нога у него после вил была сильно хромая. А как мужики обратно стали возвращаться, тот не знал, куда глаза девать. А куда их девать-то, коли тех мужиков со всей деревни вернулось двое? Володька, он к тому времени в председатели колхоза выбился. Сударил, а что ж. Баб-то полная деревня была, и девок на выданье, когда похоронки стали приходить. Парнишки молодые еще были, да и тех позабирали. К Володьке разнарядку прислали, ему куда деваться? Ездил на ходке, говорил – забираем в город на ФЗО, уж тринадцать лет. Сталин, мол, приказал готовить рабочую смену на заводы. Бабы – в рёв. До заводов не дошло, возили те парнишки зерно от колхоза на элеватор, быки возы везли, а парнишки быков цоб-цобе. И то дело, негоже ведь тринадцатилеток в заводскую работу отдавать. Чай, не при царе. А Володькиному сыну девятнадцать было, того сразу призвали, еще в июле.

В сорок втором Петр Сазонов пришел, с простреленным боком и контузией. Бабы все сбежались, давай голосить – моего не видал, а моего? Главное, живой пришел, что уж. Пришел к Володьке, говорит – работу давай. И смотрит, прищурясь. Ну, Володька отправил его на МТС начальствовать. Тот ремонтником был в танковых частях. Петр МТС хорошо управлял, трактор ломался редко. А на следующую весну пришла бумага Володьке – сын ваш, Александр Владимирович, числится без вести пропавшим в ходе ожесточенных боев.

Как война закончилась, пришел Василий Крюков, его демобилизовали из Венгрии. Василий веселый был мужик, шебутной. После победы все брали, кто что мог. Генералы добро вагонами возили. А Василий нашел шляпную мастерскую и набил полный сидор шляп. Так со шляпами и пришел. Потом свез в город, продал и на эти деньги семью одел, обул. Так и жили, три мужика на всю деревню, пока не сменилась политика на местах и не прислали в колхоз нового председателя. Укрупнять, сказали, будем хозяйство. Тот Володьку поставил бухгалтером, а с Петром организовал ячейку партии сам-друг.

Тут совсем занемог Володька, что к чему. Фронтовики – те твердые, ничто их не брало. Василий по лесозаготовке работал, а Петр начальствовал. Володька в правлении работал бухгалтером, вечерами всё с женой дома сидели, на гулянки не ходили. А в августе сорок шестого прибежала Володькина жена к Петру, упала в ноги. Плачет – мол, сын умер, а по-собачьи хоронить не можем, не по-людски это. Оказалось, сын-то Володькин сбежал с фронта и четыре года на чердаке у них жил. Долго жил. А деваться некуда, одному против всех никак. Володьку потом посадили за укрывательство дезертира.
Я да я… всё сейчас через “я”. А раньше было “мы”. Громкое местоимение.

http://stoshagownozad.livejournal.com/545026.html
(и следующие две записи)

Дуже гарно.

Во-вторых, вышеназванный Лукьянов меня подбил на рассказ. Рассказ называется Ulmal, что по непальски значит “Хаос, беспорядок”. Я искал слово “бардак”, но тут уже без специалиста сложно. По названию можно судить о содержании.

Лежит рассказ вот тут: http://zhurnal.lib.ru/m/malxgin_s_r/ulmal.shtml.

Навеян рассказ известной статьей Пехова “Смерть в горах…”

При написании использованы следующие полезные ресурсы:
Словарь непальского мата: http://www.it-rx.com/insults/swearing/nepali.htm
Непальско-английский словарь: http://dsal.uchicago.edu/dictionaries/turner/
Википедия (английская)
Веб-сайт непальского парламента (сами найдете)
Веб-сайт непальской армии (ibid)
Идея Лехи про подвиги русской экспедиции :)

Мужик один жил в Большеречье. Жена-учителка, дочь, квартира по ипотеке. Мы у него в чулане обитали, с безденежья и по общему положению нашему. Мужчина был видный, с мускулатурой. Рожа красная, стрижен под “ноль”, пиджак выходной в плечах трещит, слесарь-монтажник потому что. А звали его Ульян Петрович.

Пришел он как-то домой, сел на диван, включил телевизор. Дикторша грудью трясет, про вздымающийся ВВП рассказывает, а Ульяну ни к чему ВВП, да и не слышит он дикторшу. Думу думает Ульян. Думу простую, да невеселую – отправили Ульяна на заводе в отпуск неоплачиваемый. Жена в школе, дочь на продленке – некому Ульяна от тоски спасти, кроме нас. День сидит Ульян, второй, и третий, телефон согревает, слова вежливые в него складывает. Да видно, не нужны никому слесари-монтажники, не звонит никто в ответ. На седьмой день от тоски уж и в коридоре не пройти было.

Выползли мы тогда из чулана. Смотрим, в коридоре обои новенькие, бежевые, в прошлом годе клеили – а уж посерели. Ну, мы разгребли тоску чуток, заползли Ульяну за ухо и говорим-шепчем:
- Ульяша, вольно ж тебе тоску копить.

- А что ж делать-то еще? – шепчет в ответ Ульян. – Нет у меня такой силы, чтобы тоску разогнать. Был бы я один, гулеванить бы начал аль народ на бунт подбивать. А так – жена кой-чего получает, дочка в школе… вроде живем ведь. Грех жаловаться, у иных и того нет.

- Глупый ты, Ульян. – мы ему в оба уха. – До седых волос нажил, а ума в голове не прибавил. Нынче такое время, Ульян – что ни делай, все к худшему. Хочешь сдохнуть тихо – сдохни, но тогда не нагоняй уж тоску. Вон, Колька двумя этажами выше ноги потерял – так тихо-мирно влез в петлю на кухоньке, оставил жену и четырех спиногрызов горе горевать.

Вздохнул Ульян, выключил телевизор, ушел на кухню ужинать. А мы – за ним. На холодильнике устроились, шепчем:
- Еще гулеванить можно, да. Петька из соседнего подъезда уже все прогулеванил – и жену, и детей, и квартиру свою.
- Как квартиру? – ошалел Ульян.
- А вот так. Продал за десять ящиков водки. Он бы рад и ноги продать, да кто ж у такого пьяницы ноги-то купит?

Сидит, плачет Ульян. “Ванька-мокрый” да алой на окошке стоят, подмигивают. Ванька, как и положено, мокрый, а алой колючий. Обнялись мы с алоем да подтянули: “Врагу не сдае-о-отся отва-ажный Варяг, поща-ады никто-то не жала-ает!”. Обиделся Ульян на подначку, куртку с вешалки ухватил, да бежать из дому. А мы за хлястик оторванный ухватились, да в карман влезли. Нам-то что: сидим да шепчем:

- А бунты бунтовать – это мы запросто, чего там. Давеча помнишь, в Благовещенске, народ на елочку собрался? Говорят, вроде никого не убили. А где тот народ? Добился чего-нибудь? Где их ноги?

Встал Ульян как вкопанный посреди улицы, люди об него бьются, матерят. А он стоит, шепчет:
- Чего ж делать-то мне тогда?

- В церкву сходи, помолись. Оно и легче станет.

Пошел Ульян в церковь. Купил на последние деньги свечу, поставил. Пал на колени, молиться начал.

Итак, кто желает быть без печали в мыслях своих? Без оскорблений ум не может пребыть в смирении, а без смиренномудрия не может чисто заняться молитвою к Богу. Сперва человек мыслями своими удаляется от должного попечения, а после сего приближается к нему дух гордыни. Когда же человек пребывает в гордости, тогда удаляется от него промыслительный Ангел, который близ него и возбуждает в нем попечение о праведности. И когда человек оскорбит сего Ангела и он удалится, тогда приближается к человеку чуждый (т. е. бес), и с того времени нет уже у него никакого попечения о праведности.

Долго молился Ульян. Свеча до половины догореть успела. Вышел из храма, а на паперти к нему старушка кинулась ветхая, в старую шаль укутанная. Пала перед ним на колени, ноги целует: – Святой, святой! Ножки твои дай поцелую, ножки…

Принялся Ульян бабку поднимать да совестить – что ж ты, бабушка, не видишь? Никакой я не святой, даже бог мне не помог. А та все не унимается. Вынул тогда Ульян свой кошелек пустой, отдал ей, да бежать, покуда богомольцы не побили.

Прибежал домой, а там мы на диване сидим, дикторшу смотрим. От той уже только ноги показывают, лица не видно.

- Что, Ульян, сходил в церковь?
- Сходил. – говорит. – Иконку купил, в красный угол поставлю. Николаю Чудотворцу молиться надо, говорят.
А в глазах тоска плещется. Ну, нам дела нет, мы сидим, опять дикторшу смотрим.
- Что ж, какому святому когда молиться – наука полезная и в жизни часто пригождается. Вино пьют кислое, а при нужде едят соленое и Николаю Чудотворцу молятся.

Тут Ульян аж почернел лицом весь.
- Ах вы, ироды, черти подколодные! Доколе ж вы мне душу смущать-то будете?! – да на нас с иконой наперевес. Хвать – а диван-то пуст. Только в ухо ему голоса шепчут:

- Глупый ты, Ульян. Еще к экстрасенсу сходи, тот-то поболе возьмет, ста рублями за иконку не отделаешься.

Скрипнул он зубами, но иконку не бросил. Как обещал, повесил в красный угол.

Тут приходит с работы жена, приносит свежий журнал “Сторожевая Башня”. Говорит, на работе всунули. Стал Ульян с горя читать этот журнал. Видит, одни христиане других ругают. Говорят, они самые истинные а все другие – не очень.

Когда они (ученики) говорили о сем, сам Иисус стал посреди их и сказал им: мир вам. Они, смутившись и испугавшись, подумали, что видят духа; но Он сказал им: что смущаетесь, и для чего такие мысли входят в сердца ваши? Посмотрите на руки Мои; это Я Сам; осяжите Меня и рассмотрите; ибо дух плоти и костей не имеет, как видите у меня. И, сказав это, показал руки и ноги.

Бросил Ульян журнал в мусорку, стали вместе с женой ужин готовить. Дочь с продленки пришла, села уроки делать. Потом все поужинали да спать легли.

Подглядываем мы в Ульянов сон, а ему Иисус снится. Так и так, говорит: ты, Ульян, тоскуешь не от бесов, а от того, что гордишься сильно. Гордыню свою надо давить. Ударят тебя по левой щеке – подставь правую. Это ж просто. Хочешь, покажу?
Ульян, знамо дело, хочет. Ну Иисус ему и говорит: – ну тогда врежь мне правой. Да не бойся, я ж Иисус, еще и не такое со мной бывало.
Размахнулся Ульян, да приложил Иисуса по сусалам. У того кровь течет, а он хохочет и говорит – а теперь левой.
Врезал Ульян и левой. Иисус, понятно, весь в кровище уже, нос сломан, а глаза горят.
-Теперь я тебе, Ульян, приложу. Глядишь, у тебя в голове мозги на свое место встанут.

И приложил Иисус Ульяну, да так, что тот с кровати свалился. Жену, конечно, разбудил. Та свет зажгла, а у мужа хоро-ошая блямба на скуле, аж до кости. Ты как же это так? – жена ему. А он скулу потрогал, улыбнулся странно и шепчет как бы про себя: – Ноги. Ноги, говорит, целовать…

С той поры изменился Ульян. В церковь ходит каждое воскресенье, сам крестился, дочку крестил. Работу по специальности, правда, так и не нашел, пошел в грузчики, в продуктовый. Пришлось продать квартиру, переехать в однокомнатную. Синяки тоже часто с работы приносят. То нос разобьет, то губу. Но зато на ноги он теперь каждое утро надевает новехонькие смазные сапоги.

Мы слепы. И не зная, где сокрыто Богом для нас врачевание, ходим по всем, Богом данным средствам и естественным и сверхъестественным… все на Него единаго уповая и Ему предавая участь свою и тех, о коих заботимся… Благослови вас Господи! Всем знаемым поклон. Буду писать и к ним, но не сейчас.

…начало записи…

Вы хотите знать, кто такой Златый? Я вам расскажу, кто такой Златый, конечно, да. Безусловно. Он всем говорил, что он из скромной, интеллигентной семьи. Это, безусловно, правда. Но не вся. Да. Звать его Златан Петрович. Сербская фамилия, а имя цыганское.

Златый, он в молодости очень путешествовать любил. В двенадцать лет мальчик сбежал от своего цыганского табора, осев в Белграде. Тогда как раз веселое время было в Белграде. Мальчик прибился к одной из тамошних банд и даже выбился в люди, на своей машине ездил через два года. А потом там народ сильно зверствовать начал, в Белграде этом.

Тогда Златый из Сербии тихо исчез, а через год в Москве появился Златан Петрович, скромный приемный сын. Он не стал менять имя-отчество, чем сильно помог нам отыскать следы его бурной молодости в Европе.

Жил Златый хорошо. Родители в нем души не чаяли, а было ему всего пятнадцать. Успешно закончил школу, поступил в МГУ. Где он нашел таких милых родителей, я не знаю. Очень что-то было ненатуральное в этом счастливом семействе.

В МГУ он проучился всего три года, отхватил грант от университета в Эксетере и уехал жить в Англию. Далее, как вы помните, была докторантура и третья мировая война. Златый, впрочем, и в это время неплохо устроился, двигая науку в хорошо освещенных подвалах компании “Мед-Ок”.

А потом Златый бросил всё и удрал в Канаду со своим дружком Петером. Строить коммунизм в отдельно взятой деревне. Добавил работы нескольким отделам контрразведки – годами не разроешь. Мы консультировались с психиатрами, те утверждают, что у господина Петровича выраженная мания, синдром капитана Ахава. Скорее всего, с детства. Я думаю, врут.

Ну что, сообщил ли я вам что-нибудь новенькое? Давайте-ка перекусим…

…конец записи…

1. Наверху страницы – слово. Одно слово.
2. У тебя есть 60 секунд, чтобы написать о нем. Жми кнопку GO – и вперед.
3. Не думай. Просто пиши.

www.oneword.com

Неужто у меня во френдах нет никого, кто избавит меня от необходимости делать русский клон этого сайта?

А Колька сидел и думал, светло на закат смотрел. Не отвечал, думал, хлопал глазами, прятал голую мысль, веками прикрывал. А думал он вот что: – Там нужда и у меня нужда. Ту нужду еще посмотреть, ближе бы подобраться, а нам чего, нам татарам выбора нет. Придется идти.

Мыкать нужду недолго, да мыкать ее нет толку. От нужды подальше, не обморозь пальцы. Детишек восемь, мал мала меньше. Добротой свет красен, а нуждой темен. Пусто место не бывает свято. Коли путь закрыт, да темень вокруг, жги свои свечи да торопись, не спи. Где нет хозяина, там тоска, в окнах ни огонька, ворота висят на одной петле да бурьян во дворе.

На святую Пасху Хмурый туда пошел, выяснить обстоятельства, бумагу с собою взял и печать, формуляр заполнить – мол, был человек и нету, ушел со свету, свернул с тропы, родственникам полагается доля. Дошел до поля, а там засеяна пашня, всходы поют. Дошел до ворот, а там столбы сочатся свежей смолой. Зашел в калитку, в открытую дверь, а там Колян, честь по чести. Убран, выбрит, ухожен. В чистенькой домовине, свеча на груди трепещет, на столе кутья и стопка. Выпил Хмурый, заполнил бумаги. Вышел.

До сороковин там уж жили добрые люди, молились за Кольку доброму Богу, спали спокойно.

К новому году, глядишь, доделаю. Увеличить надо раза в два.

Так и сталось. В двери бабочка ночная залетела, на лампе посидеть. Под дверь мураши проползли – и на кухню, мусором питаться. А на стене цикадка, тварь уродливая. Сидит и стращает – я, мол, цикадка белесая, слабоцветная, всех зацикажу, зацикадю, зациклюю. И самой задней ногой – хрррусь. Впору кричать – берегитесь задней ноги, ратуйте, люди добрые.

Цикадку в салфетку – и на волю. Бабочку в ладошку – и на волю, а мурашам смерть лютая, химическая, чтобы мусор чужой поедать неповадно было. А на воле закат уж весь был да сплыл, одна луна франтится, а вокруг нее самолеты, как светляки.

А ведь может быть и наоборот. Мы монарх самодержавный. Цикадку в салфетку – и в унитаз, чтобы неповадно было. А снаружи ее сестры самыми задними ногами – хрррусь. Ох, ратуйте, люди добрые.

Дверь бы закрыть, да нельзя.

Ты любишь походы и поездки, чтобы жить в палатке и радостно разогревать суп из консервной банки по утрам. Я люблю ощущение миль, прокатывающихся под ногами – раз-два, раз-два, и чтобы впереди маячила твоя спина и попа, обтянутая брюками, легким движением руки плавно превращающимися в шорты.

Ты любишь оперу и театр, чтобы сидеть и жадно ловить звуки и видения, смаковать детали и взахлеб обсуждать это, уезжая домой. Я люблю зачитывать тебе вслух избранные места из программки.

Ты любишь озеленять дом и двор, покупать новые цветы и выкапывать трупы не прижившихся. Я люблю, когда всё это цветёт.

Ты любишь смотреть фильмы-сказки и тихо плакать в особо печальных местах. Я не люблю плакать, но почему-то плачу с тобой вместе.

Ты любишь праздновать на всю катушку, чтобы было чего и поесть, и выпить, и чтобы обязательно музыка и танцы. Я люблю танцевать с тобой, как умею.

Ты любишь плюхаться ко мне на колени и небрежно кусать меня за ухо. Я люблю это, но за ухо иногда выходит чертовски больно.

Ты любишь спрашивать “ты меня любишь?” Я люблю отвечать тебе долгим поцелуем.

Полезно для самосовершенствования.

faina

 очень хороший отрывок какого-то автора, напоминающий Паланика с добавлением антибизонов. Очень саркастично.

Но мертвая птица додо нумер шестьдесят шесть вполне еще пригодна к эксплуатации. То и дело шныряют там то самоходные возки самоназвавшихся любителей american heritage, то джипы кемперов, вполне заслуженно невзлюбивших пересечение пятнашки с двести пятнадцатым и предпочитающие вместо этого выпить вместе с мэром города Амбой (нас. 3 чел), он же городской пьяница. А половину дороги от Амбоя до 29 Пальм можно лицезреть километры аммоглифов на песчаной насыпи железной дороги. Судя по наслоениям, туда ездят местные племена на обряды инициации… но это совершенно неважно для некоторых людей, которые предпочитают уместить всё это в один абзац, пытаясь уместить коленки в индивидуальном посадочном месте эконом-класса каких нибудь United. Неудивительно, что сарказм сочится жирными каплями.

Upd: это ж Jim Harrison, а я-то думаю, чего это фамилия такая знакомая. Он “Легенды осени” написал.

http://mckuroske.livejournal.com/273324.html?view=2503084#t2503084

Увидели они какие-то красные ягоды. Стали их собирать. Попробовали –кислые, но вкусные. Только как они называются –забыли.
-Давай их есть, -сказал Лягушонок.
-Давай, – согласился Цыплёнок.
И начали есть ягоды.
-Клю, -скажет Цыплёнок и клюнет ягоду.
-Ква, -скажет Лягушонок и тоже проглотит.
Только и слышится: клю-ква, клю-ква!
Вот и вспомнили, как ягода называется.

PS
курикурюкица! кукарямба! чупакабра!

про хомячков

найдено через различных людей