Сестриям и братиям, которые по детским книжкам с ума сходят. А таких во френдленте немало, да и сам я грешен.

Fourth Treasure by Todd Shimoda

Не помню уж, кто присоветовал, mckuroske, 0rchid_thief или еще кто.

Я еще помню, как меня колбасило с Never let me go Исигуры. Творение Шимоды произвело на меня не менее сильное впечатление. Еще один текст, близкий к депрессивному, но хотя бы с нормальным концом. В остальном никакой похожести между этими двумя текстами нет. Шигура блистает литературным языком, Шимода пишет телеграфным стилем. Связное повествование у Исигуры, обрывки в страницу длиной, скачущие между прошлым и настоящим у Шимоды.

А зато у Шимоды есть соавтор, его жена. Она проиллюстрировала ему книжку и в итоге получилось прекрасно. Уникальная вещь.

Сюжет очень простой, на грани тривиального. Жена богатого япоского капиталиста, мастер каллиграфии, оба в браке. Далее все грубо и просто. Интересно, о чем Шигура писал, ума не приложу. Получилось в итоге про женщин и их нелегкую долю. Я, конечно, слегка преувеличиваю. Возможно, занимающиеся японской каллиграфией мне должны указать на место и сказать, что роман называется “четвертое сокровище”, а потому нефиг уклоняться в феминизми.
Учитывая, что мы только недавно посмотрели шведскую трилогию фильмов про Девушку, которая играла с огнем, критика может оказаться обоснованной.

Советы юному читателю:

В книжке (1) заметки на полях, (2) иллюстрации. Голый текст без них читать бессмысленно, поэтому если будете искать пиратскую копию, ищите ту, в которой все это есть. Впрочем, это вряд ли.

Будете читать, не забудьте, что несчастного конца там нет. Считать ли конец счастливым, это уж на ваше усмотрение.

PS
Если вы еще не читали Never Let Me Go товарища Исигуры, прочтите. Отлично пишет.

Купил на распродаже фотоальбом Cosplay In America. 274 страницы или сколько там. Нет, мне не жалко, человек старался. Но выше “троечки” за фотографию поставить не могу. Как можно снимать косплей исключительно выше пояса? Оказалось, можно. И даже продавать без зазрения совести. Хотя вру, в некоторых редких фотографиях “режет” чуть ниже колен. Ну и контрольный выстрел в голову: _tsukasa снимает в сотню раз лучше.

Кстати, о птицах. _tsukasa, может, тебе тоже сделать альбом, совместно с lapshinji, к примеру. И чередовать: твои студийные сеты с фотографиями с конвентов от lapshinji. Назвать, конечно, Cosplay in Russia. Я, как типа краевед (издал аж одну самиздатовскую книжку) могу помочь с зарубежным изданием, если потребуется.

Картинок там нет. Медом пахнет, что-ли?

Яблочный Спас

Был у нас в СМУ местном такой шофер – Лёвка. Как его по батюшке кличут, никто и не помнил точно – Лёвка да Лёвка. В бухгалтерии знали. Ну так бухгалтерия, что земная, что небесная, всё знать по должности обязана. А нам ни к чему.
Парень он был неплохой. Врагов не заводил, друзей множил, с нами в темноте разминуться успевал. Разменяв тридцатник, женился, да неплохо. Может бы и детей они завели, да вот…
Лёвка парень не городской. Из деревни, что аж за триста вёрст, затерялась среди просторов державы, да и в родной области тоже не всякий место это упомнить мог. Хотя, с другой стороны, вроде бы как районный центр и посёлок городского типа, магистраль в трёх часах ходьбы, да железка в пятидесяти километрах. Может, и остался бы Лёвка там на всю жизнь, шоферить, но зацепило его судьбой в августе попасть в облцентр. Август – это ведь для некоторых такой месяц, когда шестерёнки в часах с кукушками верещат, судьбы человеческие друг с другом зубьями зацепляют. Сколько народу разжевало и выплюнуло, тому каждое лето счёта нет. Круть, верть – и нет человека.
В облцентр Лёвка приехал не просто так, а по делу, начальника на собрание возил. Начальник – в обком, а Лёвка – в шофёрскую столовую. Пообедав, чем пришлось, пошёл он со знакомыми шоферами пиво пить, в ларёк. Тут и началось.

…Лёвка успел уже отовариться двумя бутылками “Жигулёвского” и ожидал ВасьВасича и Фёдора, которые по причине окончания смены укладывали в обьёмистую сумку уже второй десяток призывно побулькивающей стеклотары. Самому Лёвке было нельзя, но он решил рискнуть и пропустить парочку. А чтобы начальник не унюхал, придётся потом тщательно разжевать пару жвачек. Не впервой.
ВасьВасич неторопливо рассчитался и, загадочно улыбнувшись продавщице, кивнул Лёвке – “Пошли отседова. В парк.” Фёдор угрюмо вскинул сумку с пивом на левом плече. Недавно от него ушла жена, поэтому он был неразговорчив и невесть откуда заимел тенденцию при разговоре нехорошо поглядывать на правое ухо собеседника. Самым говорливым из всей компании был Лёвка, который и насыщал тишину пустынного парка рассказом о своих похождениях на шофёрских курсах. ВасьВасич методично поглощал пиво, не забывая заинтересованно похмыкивать в нужных местах. Фёдор не отставал от ВасьВасича в литраболе и щёки его уже сияли здоровым алкогольным румянцем.
Лёвка также первым заметил двух мускулистых мужиков, приближающихся по аллее. Точнее, даже не заметил, а услышал. Один из парочки нёс в руке переносной радиоприёмник “Юность-202″, из которого лились знакомые с детства звуки “Лебединого озера”. Та-та-та-там та-да-дам-там-там…

- Дружинники, что-ли, валят? – досадливо тряхнул головой ВасьВасич. По своим габаритам, а также благодаря недюжинной силе, которую он редко демонстрировал, но о которой тем не менее ходили легенды, он представлял собой реальную опасность для любого народного дружинника, решившего, на свою беду, прекратить процесс распития спиртных напитков в неположенном месте.

- Да вроде не похожи… – протянул вполголоса Фёдор, аккуратно отправляя допитую до дна бутылку в авоську.
Мужики тем временем приблизились. Первый, блондин средних лет, державший приёмник, вид имел одновременно обалделый и воодушевлённый. Одет он был в обычный летний наряд того времени – белая рубашка с короткими рукавами да аккуратно отутюженные серые брюки. Второй, крепкий брюнет с седыми прядями у висков, по возрасту примерно переваливал за сороковник. Одет он был в чёрную кожу. И не жарко ж ему – подумал Лёвка. Вид у брюнета имел не менее обалделый, но в сторону пессимизма, доходящего до депрессии.

- Слышали? – деловито поинтересовался блондин, демонстрируя радиоприёмник.
- Это что, музыку чтоль? – Обстоятельно переспросил ВасьВасич. – Так этот балет каждый квартал по два раза показывают.
Блондин досадливо поморщился.
- Вот эту вот хрень – он помахал радиоприёмником – сейчас гонят и по телевизору тоже. Не в ней дело… О, щас! – и он выкрутил громкость до отказа. Заговорил торжественный голос диктора:
- Соотечественники! Граждане Советского Союза! В тяжкий, критический для судеб Отечества и наших народов час обращаемся мы к вам! Над нашей великой Родиной нависла смертельная опасность!

- Во бля! – восхищённо выматерился Федор и почему-то повеселел. Диктор продолжал вещать:
- …политика реформ, задуманная как средство динамичного развития страны к демократизации общественной жизни, в силу ряда причин зашла в тупик. На смену первоначальному энтузиазму и надеждам пришли безверие, апатия и отчаяние. Власть на всех уровнях потеряла доверие населения. Политиканство вытеснило из общественной жизни заботу о судьбе Отечества и гражданина. Насаждается злобное глумление над всеми нститутами государства. Страна, по существу…
Обращение было внимательно выслушано всеми до конца. Никто не проронил ни единого слова, хотя блондинистый парень то и дело испытующе поглядывал на мужиков, словно ждал некоего моментального порыва или сердечного отклика на услышанное. Но обращение отзвучало без эксцессов и опять начали транслировать “Лебединое Озеро”.
Первым озвучил ситуацию, как ни странно, Федор.

- Крыздец. – мрачно констатировал он и зачем-то с силой растёр ладонями без того красные щёки. Вась Васич согласно кивнул и достал из авоськи ещё пива.
- Мужики, вы чего? – опешил блондин. – Вы разве не понимаете, что творится? Это же военный переворот!
- Тебя как звать? – флегматично спросил Вась Васич, ловко смахнув ключом пробку с “жигулей”.
- Петр. – ответил блондин. – Да разве в этом дело? Страна ведь гибнет!
- Точно! – с энтузиазмом подхватил Лёвка, чувствуя, как его подхватывает и несет горячая волна пивной солидарности. – Надо иттить, мужики!
- Куда иттить, еттить мать твою? – скептически откликнулся Вась Васич.
- А вот куда! – блондин воодушевленно встряхнул радиоприемником, из которого уже неслось что-то совершенно противоположное :
Мы считали и считаем, что такие силовые методы неприемлемы. Они дискредитируют СССР перед всем миром, подрывают наш престиж в мировом сообществе, возвращают нас к эпохе холодной войны и изоляции Советского Союза от мирового сообщества. Все это заставляет нас объявить незаконным пришедший к власти так называемый комитет…

- Верно! – загорелся Лёвка, опорожнив очередную бутылку. – На баррикады, еттить! Как Гаврош! Неча тут!
Брюнет, до того не вступавший в дискуссию, одобрительно кивнул и подал Лёвке руку.

- Степаныч.
- Левон. – гордо ответил Лёвка, пожимая жёсткую ладонь блюнета.
- Будем знакомы. – подытожил Степаныч и ухмыльнулся кривоватой улыбкой.
Остаток дня Лёвка запомнил кусками – суматошную беготню туда и сюда, толпу демонстрантов, митингующую на площади, испуганного до синеватой бледности начальника. Лишь “Лебединое Озеро” было неизменным, отстукивая тактами секунды нового времени. Солнце, тем не менее, всё еще неслось сквозь мировой эфир по старому календарю, не собираясь меняться во имя людских прихотей. Подходил к концу праздник Преображения, он же – яблочный Спас.

Возбранный Воеводо и Царю славы, Тебе небеси и земли Создателя,
зрящи на горе Фаворстей преобразившася со славою,
вся тварь удивися, небес вострепеташа, и вси земнороднии возрадовашася,
мы же недостойнии Твоему нас ради Преображению
благодарственно поклонение приносяще,
с Петром от души вопием Ти: Иисусе, Превечный Боже,
добро нам всегда быти под кровом благодати Твоея.

Акафист Преображению Господню
Кондак первый

Вечер никак не наступал, хотя его уже заждались все – и взмыленные чиновники и запыхавшийся простой люд на улицах и затаившиеся у кухонных радиоточек обыватели. А потом вдруг без всякого предупреждения упали глубокие сумерки. Левка, блондин Петр и патриот, откликавшийся на имя Степаныч, каким-то непостижимым образом оказались всё на том же месте в ЦПКиО, естественным путём завершив круг буйных дневных дел приземлением задниц на старой, видавшей еще Сталина скамейке. Дошли, правда, не все.

Вась Васич, как самый консервативный, откололся от патриотов еще в начале, наотрез отказавшись ломать свой график ради любви к родине. Здоровый патриотизм Фёдора мало-помалу перерос в буйное братание с первыми встречными и совместное поглощение спиртных напитков, перемежаемое тостами за свободу и демократию. К шестому часу Фёдор был в невменяемом виде уложен спать на одной из “демократических” квартир. Хозяева, тоже успевшие обильно порадеть за демократию, не возражали.

Степаныч же загадочно исчез в самом начале их похождений, а откуда потом взялся опять, Лёвка толком не помнил. Вот вроде не было человека – и вот он уже тут, сияет кривоватой ухмылочкой да разминает очередную “Астру”. Смолил Степаныч, не переставая, но при этом не кашлял. Водка на него тоже слабо действовала, как, впрочем, и на Петра.

Затянувшись, он вдруг спросил Лёвку: – Ну как она тебе, демократия?

Лёвка не знал, что ответить. Пётр немедленно вмешался в разговор: – Погоди, Степаныч, не дави на человека. – и встрял со своим собственным вопросом.

- Левон, вот если бы тебя – да на место президента поставили – что бы ты сотворил?

Уже порядочно поддатый Лёвка, не сомневаясь ни секунды, выдал: – Дык ведь ясно всё. Врагов демократии – к ногтю бы, и зарплаты чтобы платили вовремя. А сухой закон отменить насовсем.

Приёмник в руке у Петра вдруг проснулся и заиграл какую-то классическую музыку. Пётр сокрушённо покачал головой и привернул ручку громкости до минимума. Степаныч выбрал этот момент, чтобы повторить свой вопрос.

- Нет, Пётр, не перебивай. Ну так что, Лёвка, ответь, как тебе сегодняшняя, к примеру, демократия?

Лёвка с лёгким раздражением ответил: – Как, как? У нас, как обычно: хотели, как лучше, а получится, как всегда. Жопой чую.

- Ну и стоит ли тогда врагов демократии – к ногтю? – Участливо осведомился Степаныч, докурив между делом сигарету до середины.
- Да ты смеешься, что-ли? – начал закипать Лёвка. – У меня вон мать до сих пор Брежнева добрым словом поминает, и что её – к ногтю?

- Ага, то есть таки не к ногтю? Или – не всех? – хихикнул Степаныч.

- Запутал ты меня. – признался Лёвка. – Тех, кто виноват – к ногтю.

- А судьи кто? – процитировал Степаныч, пуская дым из ноздрей.

- Дык… – и тут Левон вдруг осознал, что его самого, фигурально выражаясь, припёрли к ногтю. – Ну, выберем судей, по справедливости. – ляпнул он первое, чтобы пришло в голову, чтобы хоть не молчать под лиходейский хохот Степаныча.

Пётр укоризненно качал головой, и не было понятно, кого он укоряет – то ли Степаныча за подрывы основ, то ли Лёвку за молодую глупость. Степаныч же, отсмеявшись, разъяснил:

- Так выбирали же уже. Не первый год, поди, выбирают. Да что там год – не первый век уже. И как, лучше жить стало?

- Стало быть, не тех выбирают. – огрызнулся Левон.

- Как так – не тех? Это ж воля народа, как ей быть неправой. – издевался Степаныч. Левка не знал, что ответить.

К этому времени компания незаметно добралась до места, где Лёвка оставил казённый автомобиль. Пётр, видно, решил помочь Левке и тихо возразил Степанычу:

- Они получают тех правителей, которые выражают волю большинства.
- А, не утерпел. – констатировал Степаныч, аккуратно расплющив подошвой докуренную до пальцев “Астру”. – Это раньше они выражали волю большинства, когда телевизора не было. А теперь как – большинство смотрит в телевизор и делают, что ему скажут. А кто из телевизора говорит, знаете? Кто вот этот диктор, что эту муть по радио вещал? Кто приказал телевизору “Лебединое Озеро” показывать?

Радиоприёмник возмущённо хрипнул и оттуда донеслось “…ароды России становятся хозяевами своей судьбы. Существенно ограничены бесконтрольные права неконституционных органов, включая партийные. Руководство России заняло решительную позицию по Союзному договору, стремясь к единству Советского Союза, единству…”
Пётр легонько стукнул приёмник по динамику и тот опять заткнулся. Лёвка зачарованно смотрел на Степаныча, ожидая продолжения, но первым нарушил молчание таки Петр.

- Это всё слишком просто, чтобы быть правдой. И, кстати говоря, правдой не является.
- Вот что, Левон. – сказал Степаныч, не обращая внимания на реплику Петра. – я считаю, что человек ты умный, только немного необразованный. Хочешь ко мне пойти работать? У нас как раз шоферов не хватает. Зарплата будет, премии не маленькие. А я тебя настропалю чуток по поводу того, кто кого выбирает и в телевизор садит, на всю страну вещать.
Лёвка обдумал предложение Степаныча. По всему выходило, что нужно соглашаться. Возить толстого начальника ему уже поднадоело.
- Ну, давай. – решительно сказал он. – Посмотрим, что у тебя там за работа.
- По рукам. – улыбнулся Степаныч и протянул широкую ладонь с неожиданно обнаружившимся фигуристым кольцом, надетым печаткой внутрь. Замявшись на секунду, Левон завершил рукопожатие и почувствовал лёгкий укол. Увидев недоумение Лёвки, Степаныч тут же отдёрнул руку. – Ах ты чорт. – ругнулся он, достал из нагрудного кармана рубахи какую-то смятую исписанную бумажку и смачно вытер кольцо о край, оставив красную полосу. Тут же, без паузы, он выудил з кармана штанов плоскую фляжку и, откупорив, протянул Лёвке.

- На – спиртом залей.
- Это ещё что за ерунда? – недовольно переспросил Левон.
- Это я давеча кольцо, слушай, поцарапал. Заусенец поставил недетский, – объяснил Степаныч, поспешно засовывая бумагу обратно в карман. – Ну, а подшабрить как-то некогда было, ну и носил себе. – он безотлагательно сдёрнул кольцо с пальца, повертел его в руках и отправил опять-таки в карман.

- Ну ничего. До свадьбы заживёт. – хмыкнул он. – Ты спирта-то глотни, что он зря выветриваться будет.

Лёвка послушно глотнул спирта. Огненный комок пронёсся по глотке до самой середки – и вдруг стало как-то понятно и легко на душе. Мир отделился от Левки прозрачной стеной, тихой и непробиваемой. За стеной сражались не на жизнь а на смерть Петр и Степаныч. Петр все лез Степанычу в карман, пытаясь вырвать оттуда ту самую измятую бумажку с кровавой полосой, но все время терпел неудачу. Бумажка, извиваясь, словно живая, выскальзывала из пальцев Петра и залезала обратно в карман, да и Степаныч не сидел на месте, а мастерски бил в это время Петру в поддыхало. Радиоприемник Петр при этом зачем-то держал в левой руке. Наконец машинка вырвалась из его пальцев, ударилась об асфальт и разлетелась на тысячи сургучных осколков, которые кричали и плакали маленькими черными ртами. Лёвка засмеялся – вот смешные, чего это они? А затем пришла очередная сладкая волна и мир померк окончательно.

Видя, яко ученицы Твои, Человеколюбче Господи, непросвещенни еще суще, не разумеют, яко подобает Тебе идти во Иерусалим и тамо много пострадати и убиену быти, Ты оттоле начал еси сказовати им, яко вся сия належит Тебе волею претерпети нашего ради спасения. Обаче тии не возмогоша еще мыслити, яже суть Божия, но яже суть человеческая, сего ради по днех шестих поял еси Петра, Иакова и Иоанна и возвел еси я на гору Фаворскую показати им прежде Креста Божественную Славу Твою, да и во время страданий Твоих разумно воспоют Тебе: Аллилуиа.

Акафист Преображению Господню
Кондак второй

Колька Обыскалов, рубаха-парень восемнадцати лет, временно работающий перед осенним призывом, шел покупать пиво в ларьке на главной улице села. Ларек был обит жестью и крашен красным суриком несколько лет назад и шляпки гвоздей уже успели пустить кровавые стигмы вниз, к земле. Наклонившись к окошечку, он привычно протарабанил: – Галя, два “Козла”! и жмакнул на пластиковую тарелку горсть бумажных рублей и мелочи.

Из окошечка многозначительно прокашлялись хорошо поставленным баритоном. Удивленный Колька ляпнул “А где Галька?” и наклонился пониже. Крепкий мужик в ларьке спокойно ответил: – Взяла больничный на сегодня твоя Галька, Николай. А тебе, Колька, передаёт твой давний знакомый Левон.Что, побледнел? Ты не парься, а слушай. Во-первых, помни, что поминать его не нужно, он и сам кого хочешь помянет. А лучше вместо этого сходи на то место, где вы тогда вместе бухали, да выпей там красненького – тогда Левон тебе благодарен будет. А на Яблочного Спаса непременно сходи в церковь, уж очень благостно там поют… Во-вторых, на подначки не ведись и сам Левона не ищи. А жене его и вовсе ничего не говори. Пусть цветы на пустую могилку носит. Так ему спокойнее.
В-третьих, запомни дату : октябрь девяносто третьего. Сам в этот месяц дома сиди и друзей на улицу одних не пускай.
Не спрашивай. Если вдруг доведётся тебе увидеть Левона, то ты тогда и сам всё поймёшь. А если не увидишь – то, значит, и не нужно тебе это. А теперь давай, шуруй отсюда. Да не бледней, больше не встретимся, будь спок. Разве что ты сам меня найдешь…

Это “Похождения бравого солдата Швейка“, первый том “Скунса и Оцелота” и “Глубокое бурение”.

И сразу жить становится веселее.

Вот такой вот факт.

Улица широкая
Серый тротуар
Дениска исполняет
Свой репертуар

Как выяснилось, все не так помпезно. Это даже не “еще один ящик письменного стола Профессора”, это ” was taken from notes left by Mervyn Peake byhis widow, Maeve Gilmore, who completed the book before her death which appears to bring the story to a natural conclusion. Sebastian Peake, who has championed his father’s work, comments “[t]he leitmotif of the whole thing is his search for some sort of final home”.”

Ахаха реклама такая реклама…

Кому интересно, это меня abebooks на свою рассылку подписали. Пока не отписался, жду новых сюрпризов и приколов :)

Русского подстрочника, что странно, нигде нету. Зато доморощенные отаку-поэты гордо выкладывают свои переводы в количестве одной-двух штук. Боюсь, с английского…

Сам Кутька тоже принялся связывать простыни, но с другого конца, чтобы было быстрее. Простыни пахли потом, хлоркой и какими-то выблеванными лекарствами. Старый не нюхал простыни, он молча, неуклюже, но упорно вязал узлы. Когда веревка была готова, Кутька обвязал ее конец вокруг бойлерного стояка и пропихнул груду связанных вместе простыней в открытую форточку. – Давай, лезь. – скомандовал Кутька Старому.

- Да я тут подумал… – замялся Старый, теребя рукав своего серого халата.

- Ну? – нетерпеливо припрясывал Кутька. – Говори быстрее.

Старый чуть приподнял голову и промямлил. – Поймают ведь. Во дворе вохра опять и поймает, а?

- А может, не поймают. – оптимистически завершил разговор Кутька. — Лезь давай.

Кутька кипел оптимизмом. Для него погони, поимки и снова погони были занимательной игрой, в которую он собирался играть, пока руки и ноги не отвалятся. Старый посмотрел на друга, пожал плечами и стал протискиваться в форточку, почему-то вперед ногами. Рама заскрипела, веревка натянулась до отказа. Не дожидаясь, пока Старый спустится, Кутька запрыгнул на подоконник и тоже полез в форточку. Завязанный Кутькой впопыхах двойной узел на бойлерном стояке медленно развязывался.

Наивный Преемник никогда этого Господу не простил.

украто и искорожено оттеда

Тяжко вздыхает и говорит:

«О т ч е н а ш ».

Румяная заря играет

Рота командира ожидает, ­

и ж е е с и.

Шумит, гремит,

Рвется, как

Н а н е б е с и.

По дайте палок и плетей для солдатских плечей

От солнечных лучей.

Д а с в я т и т с я.

Тогда солдат солдата,

По приказанью начальства,

Бьет и в уме своем клянет

И м я т в о е.

Потом входит к ним фельдфебель,

Кричит: “Стройся, равняйся,

Смотри на начальника бравей!»

Д а п р и и д е т.

Теперь вся рота наша в отряде,

Командир наш помрет,

Будет во аде,

Тамо же будет

ц а р с т в и е т в о е.

Вот здесь командуешь нами,

А там будешь командовать чертями, -

Над ними

Д а б у д е т в о л я т в о я.

Там будешь более в почете.

Нежели у нас в батальоне или роте,

Я к о н а н е б е с е х.

Хоть ты не более червя.

Который пресмыкается

И н а з е м л и.

Провиант наш ты на что меняешь?

У нас последнее отнимаешь.

Ведь это -

Хлеб наш насущный царь нам от казны отпускает,-

Д а ж д ь н а м д н е с ь.

А если мы перед тобой в чем провинились

Или на службу не явились,

В кабаке просидели, -

О с т а в и н а м.

А что вы муку нашу продаете,

А денежку в карман кладете,

Это за вами-

Д о л г и н а ш и.

Хотя вы мукой не торгуете,

Ничем ие барышуете,

Я к о ж е и м ы о с т а в л я е м,

Если с нами честно разочтетесь

И во всем нас удовлетворите.

А если по-прежнему, то будете

Д о л ж н и к а м и н а ш и м и.

А командир наш до самой смерти

Смотрел на нас сурово, -

Не дай нам бог другого

И не введи нас во искушение

Н о и з б а в и н а с,

А ровно и мы от тебя избавиться

Очень рады, как

О т л у к а в о г о.

Пить надо меньше?

Да нет, я бы и так ржал, наверное.

Петр такой душка, а у меня про него рассказ запланирован.

¹¹Итак помните, что вы, некогда язычники по плоти, которых называли необрезанными так называемые обрезанные плотским [обрезанием], совершаемым руками, ¹² что вы были в то время без Христа, отчуждены от общества Израильского, чужды заветов обетования, не имели надежды и были безбожники в мире.

КТО НЕ ЧИТАЛ? Идите, читайте. За приступы нездорового смеха я не отвечаю.

В предисловии составитель пишет, что из нескольких вариантов сказок выбирался тот, в котором сатира была наиболее острой. Врет и не краснеет.

Вот, например, сказка “Черепан”, во втором издании опубликована в смягченном варианте “Горшеня”.

Вполне себе современный тюремный фольклор: сначала тебя опустят, потом расстреляют. Вы читайте, читайте. Не зная прошлого, нельзя познать настоящее.

9. Воевода и мужик.

С самого утра мужичок трудится на своей борозде: устал бедный. Едет воевода. Известно, воеводы рано не встают, ездить не ездят. Вот подъезжает он; увидел мужичка, подозвал, начал спрашивать, как его зовут, прибыльно ли работать, сколько он получает в год.
— Ничего, слава богу; сыт, не гол — и того будет.
За большим не гоняюсь. Уродится — хорошо, не уродится — божья воля. А в год сбираю рублей на восемьдесят.
Воевода опять спрашивает:
— Куда же ты, мужичок, их деваешь?
— Как куда? Известно, по хозяйству разве мало надыть? Да вот, с первого раза двадцатью рублями, значит, долг плачу, двадцать рублей в долг даю, двадцать рублей за окно кидаю, да двадцать рублей податей плачу!
Воевода стоит, раздумывает, что бы это значило: двадцать рублей в долг давать, двадцать в окно кидать да двадцать долг отдавать. “Загадка трудная”, — смекает; просит мужика растолковать. Тот отказался. Воевода говорит:
— Ну ладно! Ты не говори никому, кто бы тебя ни спрашивал. Вот тебе мой воеводский приказ!
Пригрозил так воевода мужичку.
— А то, — говорит, — тебе несдобровать!
И уехал.
Приезжает домой, потребовал всех самых именитых бояр.
— Так и так, — говорит, — попался мне мужичок на дороге; говорит, получает всего в год восемьдесят рублей; двадцать рублей долгу платит, двадцать рублей в долг дает и двадцать рублей в окно кидает. Отгадайте, бояре, эту загадку. Кто отгадает, награжу золотом и милостью. Бояре весь день думали, ничего не придумали, выпросили у воеводы месяц сроку. Вот и месяц приходит к концу. Что делать? А каждому выслужиться хочется. Вот один поехал к мужику.
— Расскажи, — говорит, — братец, пожалуйста. Растолкуешь, пожалую тебя по-царски, дам тысячу червонцев.
Мужичок говорит:
— Двадцать рублей долгу плачу, то отца кормлю: он допрежь меня кормил. Двадцать рублей в долг даю, то сына кормлю: он меня будет кормить, этим заплатит, стало быть. Двадцать рублей за окно кидаю, то дочь питаю: это уж ни жилец, ни помощник, ни кормилец.
Боярин подумал-подумал:
— И это ведь правда.
И дал мужичку тысячу золотых.
Приехал другой боярин и дал мужичку две тысячи золотых. Тот рассказал опять задачу. Приехал третий, дал три тысячи. Мужик опять растолковал боярину.
Месяц кончился. Пора отдавать отчет воеводе. Все пришли. Воевода начал спрашивать, кто как надумал. Один боярин сказал:
— На двадцать рублей отца кормит мужик, на двадцать сына, на двадцать дочь!
Воевода обратился к другому. Тот ответил то же. Конечно, и третий ответил не иначе.
Воевода себе на уме; это, дескать, что-то недаром. Послал гонца за мужиком, приехал немедленно явиться. Приехал мужичок, сейчас его к воеводе.
— Ах ты, такой-сякой, — осерчал воевода, — кому ты сказал про загадку? Говори правду-истину, а не то твоей голове не уцелеть! Я хотел разузнать, как отгадают мои бояре эту загадку, могут ли они моим воеводством управлять. А ты мне все дело изгадил! Знаешь, бояре должны быть всех умнее, всех догадливее?
Мужик, не будь плох, и говорит:
— Были у меня трое. Первый дал перышко, другой — два, а третий — целых три.
Воевода и язык прикусил; начал спрашивать, что это значит. А мужик усмехается знает:
— Вот ты, воевода, здешний царь, значит. Тебе, значит, надо быть всех смышленее. А ты вот у простого мужика спрашиваешь!

Тяпнул. Потому – Тяпница. Вот вам сказка не докучная, сказка насквозь русская, про доброго царя и злых бояр, да про старичка-архивариуса, которому совесть не позволяла большие откаты брать.

Признайтесь, вы, небось, не читаете? Зря, сударики, зря. Иль думать разучились, мне для вас писать краткие синопсисы с привязкой к российским новостям? Caveat lector, как мы уж знаем, ведь уж не в круге первом, слава те Господи. Ну да ладно, читайте.

8. Царь, старик и бояра

Ехал государь с боярами, увидел старичка белобородого — борода большая, седой.
— Здравствуй, дедушка!
— Здравствуй, свет великия надежа государь.
— Как же ты, дедушка, поздно встал?
— А я рано встал, да подопнулся.
— А ты бы и в другиж.
— А я и в другиж встал, да подопнулся.
— А ты бы и в третьиж!
— А я и в третьиж встал, да опять подопнулся.
— Дедушка, давно ли на горах снеги забелели?
— Двадцать лет.
— Давно ли с гор ручьи побежали?
— Пятнадцать лет.
— Дедушка, прилетят сюда гуси, можешь ли их теребить?
— А сколько могу, потереблю!
— Дедушка, тереби гораздне, не жалей!
Распростился царь с дедом, поехали. Приехал царь домой, стал у бояр спрашивать:
— Чего мы с дедушкой говорили?
Бояре стали сроку просить. Выпросили сроку, с царем распростились, разошлись, сели на коней и поехали к дедушке. Приехали, поздоровались.
— Дедушка, чего вы с государем говорили?
— Нет, нельзя сказать!
— Дедушка, дадим по сту рублей!
— Нет, нельзя.
— Дедушка, дадим по двести рублей!
— Нет, нельзя.
— Дедушка, дадим по триста.
— Ну, когда по триста, скажу. Спросил у меня царь: “Пошто поздно женился?” Я сказал: “Рано женился, да женка померла”. — “А ты бы, говорит, и в другиж женился”. — “Я и в другиж женился, и другая померла”. — “А ты бы и третьиж женился”. — “Я и в третьиж женился, и третья померла”. Спросил царь: “Давно ли, говорит, волосы на голове заседели?” — “Двадцать лет”. — “Давно ли, говорит, ручьи с гор побежали?” — “Пятнадцать лет”. То слезы из глаз побежали.
— А гусей каких говорил? — спрашивают бояре.
— А вот вас самих теребить и велел.
Поехали бояре к государю и передали все, что узнали.
Другой раз поехал государь, увидел дедушку, спрашивает:
— Были ли у тебя гуси?
- Были!
— Ну каково же ты потеребил?
— А сколько мог теребил, свет великия надежа государь.
— А плохо теребил, ты бы так теребил, чтобы перышки все у их ощипал!

Сравните реалии тогдашние и тутошние. И возрадуйтесь, что брат, подсиживающий брата и друг, предающий друга вам встречается исключительно в шапках газет, в новостях про олигархов и силовиков. Ну, а если вы живете где-нибудь в Кущевской, то погрустите.

7. Елевы шашки

Жили были два брата, один богатый, другой бедный. Богатый брат свиней покупал, свининой торговал, возил в Москву и большие барыши получал. Пришлось раз: повез свинину — и нипочем ее не берут. Привез ее всю назад.
У богатого брата было три сына. Приехал он из Москвы, дети спрашивают:
— Что, как, батюшка, дела твои?
— Свинина, — говорит, — нынче, робята, нипочем.
(А этого торговца-мясника сам царь знал.) Вот наутро бедный брат приходит к богатому и спрашивает его:
— Что слышно в Москве?
— Ничего не слыхать, — сердито таково ему брат отвечает.
— А почем, брат, свинина?
— Свинина нипочем.
— А что же в Москве дорого?
И сказал брат ему на смех:
— Елевы шашки в Москве больно дороги.
Беднеющий брат приходит домой и говорит хозяйке своей:
— Хозяйка, свинина, брат сказывает, в Москве нипочем, а елевы шашки больно дороги. Айда, возок наберем!
А они от Москвы жили в двадцати верстах. Поехали в лес и набрали воз.
Он был бедный: поехал в Москву совсем раздевши, что я же. Приехал в нее утром, и так холодно. Стоит, весь посинел, с шашками на базаре. Никто не подходит и не торгует, потому брат на смех сказал.
Вот идет базаром сам царь посмотреть, что на базаре есть, и говорит:
— Мужичок, что это ты продаешь?
— Елевы шашки.
— А почем их продаешь?
— Да никто не торгует.
— На что же ты их привез?
— Меня брат смутил.
— Кто тебе брат?
— Вот такой-то, — говорит. — Был здесь с свининой, свинину не продал, всю домой привез. Я спросил: “Почем свинина в Москве?” Он сказал: “Нипочем, а шашки елевы дороги.”
Царь и говорит:
— Я твоего брата хорошо знаю. Ну, погоди, шашки ты все распродашь. Смотри, продавай по рублю за шашку! В час все у тебя разберут.
Приезжает царь домой и послал ко всем господам, купцам и богатым мужикам, чтобы все шли к царю в гости и каждый бы нес елеву шашку.
Приказ получили и думают, где шашки взять. Один другому рассказывает:
— А вот тебе: на базаре их воз стоит.
Побежали на базар, весь воз расхватали. Полны сани мужик денег наклал.
Приходят все к царю и приносят шашки. Шашки он принимает и в чехаус их валит (не надо никуды). Вот мужичок шашечки продал, пошел полушубочек купил, зашел стаканчик водочки выпил, сел да и домой поехал. Приехал домой, встречает его жена и спрашивает:
— Что, старик, как дела?
— Слава богу, хозяйка, рубль за шашку взял. Теперь казны привез, детям не прожить.
А богатый брат в дырочку слушает, да и кричит его:
— Подь-ка сюда! Что, как твои шашки?
— Рубль за шашку, — говорит, — взял.
Тот побежал к своим детям, запрягли трех лошадей, поехали, набрали три воза; поехали в Москву с шашками. Стали на базаре, стоят. Прежде вся Москва знала, что он свининой торговал, и говорят ему:
— Что ты дерьма-то вывез? Что свинины не привез?
— Свинина, — говорит, — нипочем, очень шашки здесь дороги: брат рубль за шашку продавал.
Идет сам царь и подходит к нему.
— Что ты дерьма привез?
— Нету, нынче, ваше царское величество, шашки здесь дороги.
Царь только головкой помотал и пошел домой. Послал царь на базар двоих казаков с плетями и велел им всыпать приезжим трем мужикам по сотне каждому за то, чтобы дерьма в город не возили. Казаки приехали на базар и начали богатого брата лупить плетьми. Так его отдули, чуть живого пустили; и шашки все раскидали. Приехал домой весь избитый, как пес, и так брата ругает; а брат и говорит:
— А черт ли тебе велел? Ты бы не х…ей торговал, а свинину бы продавал.
С тем и кончилось.

Продолжая добрую традицию, начатую милой Мит, передам книгу первому желающему.

Книга на английском. Почитать про нее можно тут [amazon.com]

Чтобы понять, насколько она была для нас полезной, приведу следующий факт: мы ее называем исключительно “Энциклопедией юных сурков”. :)

Горшеня едет-дремлет с горшками. Догнал его государь Иван Васильевич.
— Мир по дороге!
Горшеня оглянулся.
— Благодарим, просим со смиреньем.
— Знать, вздремал?
— Вздремал, великий государь! Не бойся того, кто песни поет, а бойся того, кто дремлет.
— Экий ты смелый, горшеня! Люблю эдаких. Ямщик! Поезжай тише. А что, горшенюшка, давно ты этим ремеслом кормишься?
— Сызмолоду, да вот и середовой стал.
— Кормишь детей?
— Кормлю, ваше царское величество! И не пашу, и не кошу, и не жну, и морозом не бьет.
— Хорошо, горшеня, но все-таки на свете не без худа.
— Да, ваше царское величество! На свете есть три худа.
— А какие три худа, горшенюшка?
— Первое худо — худой шабер, а второе худо — худая жена, а третье худо — худой разум.
— А скажи мне, которое худо всех хуже?
— От худого шабра уйду, от худой жены тоже можно, как будет с детьми жить; а от худого разума не уйдешь — все с тобой.
— Так, верно, горшеня! Ты мозголов. Слушай! Ты для меня, а я для тебя. Прилетят гуси с Руси, перышки ощиплешь, а по правильному покинешь!
— Годится, так покину, как придет! А то и наголо.
— Ну, горшеня, постой на час! Я погляжу твою посуду.
Горшеня остановился; начал раскладывать товар. Осударь стал глядеть, и показались ему три тарелочки глиняны.
— Ты наделаешь мне эдаких?
— Сколько угодно вашему царскому величеству?
— Возов десяток надо.
— На много ли дашь время?
— Месяц
— Можно и в две недели представить, и в город. Я для меня, ты для тебя.
— Спасибо, горшенюшка!
— А ты, государь, где будешь в то время, как я представлю товар в город?
— Буду в дому у купца в гостях.
Осударь приехал в город и приказал, чтобы на всех угощениях не было посуды ни серебряной, ни оловянной, ни медной, ни деревянной, а была бы все глиняная.
Горшеня кончил заказ царский и привез товар в город. Один боярин выехал на торжище к горшене и говорит ему:
— Бог за товаром, горшеня!
— Просим покорно.
— Продай мне весь товар.
— Нельзя, по заказу.
— А что тебе, ты бери деньги — не повинят из этого, коли не взял задатку под работу. Ну, что возьмешь?
— А вот что: каждую посудину насыпать полну денег.
— Полно, горшенюшка, много!
— Ну, хорошо: одну насыпать, а две отдать — хочешь?
И сладили.
— Ты для меня, я для тебя.
Насыпают да высыпают. Сыпали, сыпали — денег не стало, а товару еще много. Боярин, видя худо, съездил домой, привез еще денег. Опять сыплют да сыплют, — товару все много.
— Как быть, горшенюшка?
— Ну, что ни жадала? Нечего делать, я тебя уважу, только знаешь что? Свези меня на себе до этого двора — отдам и товар и все деньги.
Боярин мялся, мялся: жаль и денег, жаль и себя; но делать нечего — сладили. Выпрягли лошадь, сел мужик, повез боярин: в споре дело. Горшеня запел песню, боярин везет да везет.
— До коих же мест везти тебя?
— Вот до этого двора и до этого дому.
Весело поет горшеня, против дому он высоко поднял.
Осударь услыхал, выбег на крыльцо — признал горшеню.
— Ба! Здравствуй, горшенюшка, с приездом!
— Благодарю, ваше царское величество.
— Да на чем-то ты едешь?
— На худом-то разуме, осударь.
— Ну, мозголов, горшеня, умел товар продать. Боярин, скидай строевую одежду и сапоги, а ты, горшеня, кафтан и разувай лапти: ты их обувай, боярин, а ты, горшеня, надевай строевую одежду. Умел товар продать! Немного послужил, да много услужил. А ты не умел владеть боярством. Ну, горшеня, прилетали гуси с Руси?
— Прилетали.
— Перышки ощипал, а по правильному покинул?
— Нет, наголо, великий осударь, всего ощипал.

Вор с дядей шли к царю воровать, пришли к царским воротам. Вор велит дяде с собой идти, а дядя вору. Пошел, однако, дядя. Пошел дядя, подворотница пала, дяде голову отсекла. Вор тулово оставил, а голову с собой унес.
А царь хочет узнать, кто у него воровал. Стал клик кликать, всех баб собрать: которая женщина прослезится, та и жена убитого. Вор дядину жену научил:
— Ты неси крынку молока, урони, пролей и плачь: “Не жаль крынки, жаль молоко”.
Выкопали могилу, собрались бабы. Погонили баб мимо этой могилы ширинкой. Жена дяди сронила крынку и плачет: “Не жаль крынки, жаль молоко!” Так царь и не мог узнать вора.
В кабаке стали сыпать злато-серебро: “Кто ли воровать будет”. Злато-серебро теряется, а к полу не согибается. Стали людей поить, пили люди, заспали. Утрях спят. Зашел поп и видит у вора на подошве серебренник. Поп взял да у вора полбороды и обрил. Проснулся вор, узнал, что полбороды нет, взял да у многих полбороды обрил. И опять не могли вора признать.
А вор думать стал, как попу на смену заемно овратить. Сделал себе ящик, подделал бумажные крылья, одел хорошее платье и подлетел к попу перед окна на перила. Говорит:
— Я ангел господень, ты достоин, тебя на небо нести. Только будут мытарства, надо их перетерпеть.
Посадил попа в куль, принес и повесил на церковные ворота, на ограду, и надписал надпись: “Кто пойдет в церковь, каждый чтобы по кулю по разу ударили”. Попа тут каждый колотил и до смерти заколотили.
А царь вора все не может признать. Оделся царь в шутовское платье и стал по рынку ходить, посоиваться меж людей. Ходит царь — посоивается, и вор посоивается. Друг дружку заметили ворами.
Вор у царя спрашивает:
— Воровать не пошли?
— Можно воровать.
— А к кому пойдем?
Царь отвечает:
— К царю.
Вор царя по косице и хлесть:
— Ах ты, так твою мать! Давно ли воруешь, а уж к царю идти хочешь? Я веки ворую, да на царя-то никогда не думал воровать!
— А к кому ино пойдем воровать? — спрашивает царь.
— А к боярам, у них деньги-те даровые.
Пошли воровать к боярам. Пришли к чердаку, а в чердаке, в верхних этажах, огонь, собранье. Вор железны храпы вынул, на руки, на ноги наложил, полез по стене. А народ советует, как царя кончить. Придумали так: позвать его к себе в непоказанные часы, а когда придет, поднести ему чару. Чару выпьет, так сам помрет.
СЛез вор со стены, дал царю когти, велел кверху лезть, самому прослушать. Отел царь когти, залез, послушал один совет. Отозвал оттуль царь вора на особицу. Отошли они подале, царь снял с себя шутовское платье и оказался во крестах и эполетах. Вор на коленки пал, извиняется, что царя по косице ударил. Царь его простил. Повел царь вора во дворец.
— Когда бояре меня позовут во дворец, то я тебя назову иностранным купцом и возьму с собой. И будут мне подавать чару, я и спрошу: “У вас как — который наливает, тот вперед выпивает, али которому подают?” Вы и ответьте: “Который наливает, тот вперед и выпивает”.
Позвали бояре царя. Пошел царь с вором, вор наряжен иностранным купцом. Стали царю подавать чарку. Царь спрашивает:
— Как в ваших местах — тот выпивает, кто наливает, али как?
Купец отвечает:
— Который наливает, тот первый и выпивает.
Царь приказал подносчику вперед выпитью Выпил подносчик чару, да тут и помер. Схватили всех, сколько тут было бояр, кого расстреляли, кого на воротах повесили. А вора царь себе думным доспел.